- Так… Послушай… - сказал он, лихорадочно придумывая, как бы это все побезопасней устроить. Разговор с Диной показался ему чрезвычайно важным, интуиция говорила, а интуицию свою Саша Ендоба, сколько он себя помнил (я не помню) ставил выше женской.
- Да?
- Так… Ага… Вот что. Ты, это… Тут на моей улице, если чуть подальше от техникума пройти, кафешка имеется, желтенький такой козырек, будто по обмену валюты.
- Знаю, - сказала Дина. – Я там однаж…
- Иди туда. Там увидимся. А я сейчас.
Ендобе пришлось собрать в кучку все наличное мужество, чтобы выйти из дому – у подъезда никто не ждал. Если не считать полузнакомой дамы в бедном плаще, отмеченной им еще при въезде в квартиру по чрезвычайно кислому выражению лица – сейчас она стояла на газоне метрах в четырех от подъездной двери и саперной лопаткой рыла могилку для своей кошечки, окоченевший трупик которой, с вытянутыми лапками и оскаленными зубами, лежал рядом с ее ногами; чуть поодаль приготовлен был трехсантиметровый букетик из мелких красных цветочков.
В первую секунду Саша испугался саперной лопатки, но потом, узнав даму, успокоился и прошел мимо.
- Здрассь!
- Здравствуйте, Александр Всеволодович! – трагически сказала дама, намекая на продолжение темы, но Саша уже ускакал дальше.
Так что никто его не ждал, и это было естественно. Саша так и сказал себе с глубоким облегчением: "Естественно!", - однако к месту встречи шел, постоянно чувствуя себя на мушке огромной дуры.
Дина была уже там, сидела, интенсивно глядя на кофе.
Так случилось, что мне известна кафешка, в которой Саша назначил Дине свидание. Я вам так скажу – это не то место, куда приличный человек может пригласить свою даму или даже просто знакомую – грязь, убогое меню, пластиковые стаканы, зато дешевая водка и курить можно. Я там хряпнул как-то от недовольства, больше не заходил. За шаткими столиками маячат мрачные личности мужского пола с неустроенной судьбой, которых можно разделить на две категории – пьяные и полупьяные. Но ни Саша, ни Дина не обратили на интерьер ровно никакого внимания.
- Ну? – сказал Саша, присаживаясь за столик. Тот покачнулся, и Динино кофе пролилось на столешницу. Она стала так же интенсивно смотреть на лужу.
- Ух, - сказала она, потрясла головой, собралась и почти тут же продолжила мертвым тоном. – Тебя хотят убить.
Здесь, наверное, следует прояснить читателю (а, может быть, и не следует) некоторую тонкость отношений, сложившихся между бывшими любовниками. Как я уже говорил, любовь, сжигавшая Сашу Ендобу, кончилась сразу же после того, как Дина ввела его в Угол Лебедя и Куницы. По словам Саши, они продолжали относиться друг к другу вполне благожелательно, хотя это не только дружбой нельзя назвать было, но и даже просто хорошими отношениями. Так, привет-привет.
Конечно, после того, как Адамов сделал их партнерами по спецкамасутре, они снова сблизились. Точнее, сблизились их тела, узнали друг друга, и друг к другу бессознательно подтянулись.
Саша Ендоба не слишком-то распространялся про спецкамасутру. Открытый, грубый, порой грубый до нарочитости, любитель скабрезностей, неисправимый матершинник, он даже в пьяном состоянии предпочитал держать при себе свой собственный сексуальный опыт – все-таки хоть в этом проявлялся истинный русский офицыр – и не любил обсуждать дам, которым он, по его выражению, вставил.
Слово "офицыр" это я от него взял. Он любил назойливо повторять:
- Раньше говорили: "Русский офицыр всегда должен быть слегка пьян и до синевы выбрит". А теперь он должен быть слегка выбрит и до синевы пьян.
Это был самый любимый и самый интеллигентный из всех его анекдотов, как правило, до гнусности пошлых. Но, повторяю, таилась в груди его некоторая этакая душевная тонкость, мальчишеская застенчивость, не позволявшая ему входить в интимное обсуждение женщин, ставших хотя бы и на полчаса дамами его сердца или какого другого органа. Он даже про спецкамасутру, где сердцу по определению нет места, особо не разглагольствовал. Единственным исключением из его правил был коитус с Бобиком, но ее за женщину он категорически не считал, предпочитал видеть в ней равного по силе и отвратительного противника.
Как я уже говорил, каждому из учеников полагалось, как правило, по два-три постоянных партнера. Адамов как-то сказал Саше, что это оптимальное число, освященное логикой и веками практики. Почему так, он не объяснил, но если вдуматься, то, похоже, он действительно прав. Один постоянный партнер по сексу, пусть даже по спецкамасутре, был неприемлем – в этом случае с большой вероятностью между партнерами могла возникнуть любовь. А любовь, по философии Адамова, была врагом Пути-Пучи, потому что предполагала жертвы не только со стороны любимого человека (это приветствовалось), но и от тебя самого (а вот это, с точки зрения Адамова, уже ни в какие ворота не лезло). Чрезмерное же количество партнеров резко снижало эффективность секс-упражнений: для практики Пути-Пучи было важно, чтобы тела привыкали друг к другу, работали, где надо, в унисон, а где надо – в противофазе. Не уверен, но полагаю, что и при двух постоянных партнерах любовь может возникнуть – или к одной (одному) из них, или, говоря математически, сразу к двум. Но такого рода чувство куда легче подавить в человеке, чем монолюбовь, разница, как между алкоголем и наркотиками, особенно если все происходит в атмосфере яростного отрицания этой самой любви. Болтали, говорил Саша, имея, правда, дело с несколько другим контингентом, что в прошлом такую любовь Адамов подавлял просто – заставлял мужчину убивать предмет своей страсти.
С женщинами было сложнее. Их было меньше, чем мужчин, поэтому число постоянных партнеров у них колебалось между тремя и четырьмя. Поэтому, подбирая партнеров по спецкамасутре, Адамов постоянно решал сложную комбинаторную задачу.
И, тем не менее, любовь не любовь, что-то такое иногда между парами просверкивало. Во всяком случае, у Саши с его партнершами было по-разному. Например, к Рекламной Девочке он испытывал явный интерес – та была хороша собой и спецкамасутрой занималась с великим энтузиазмом. К Саше, однако, она относилась с плохо скрываемым отвращением – как он считал, именно из-за его к ней неприкрытого интереса. Дама в Перьях, с которой он "работал" намного чаще, была старше его лет на 10-15, и Саша испытывал к ней что-то похожее на вежливый интерес; Даму в Перьях, похоже, это вполне устраивало, тем более, что на эрекцию Сашину ее возраст почему-то никак не влиял.
Что же до Дины, то здесь другое. Говоря поэтическим языком, между ними проскочила запретная искорка. Не то чтобы совсем уж любовь – Саша не тосковал о ней и почти не вспоминал в моменты, свободные от сексуальных с ней упражнений. Было бы, наверное, точнее сказать, что не сердца их и не души (кто бы мне объяснил, что это такое!), а именно тела тянулись друг к другу.
Внешне эта самая искорка почти никак себя не проявляла – при встречах они не стремились уединиться, разговоры между ними не складывались, почти все тот же "привет-привет". Просто бессознательно они выделяли друг друга из массы всех остальных.
Все изменилось, когда Саше объявили бойкот. Прежней осталась, пожалуй, только Рекламная Девочка – та же полная самоотдача в сексе и то же, ну, может быть, еще более плохо скрываемое, отвращение. Дама в Перьях во время упражнений теперь пыталась держать себя свысока, но "работать" с Сашей ей нравилось настолько, что холодность ее на это время быстро испарялась – быстро восстанавливаясь, впрочем, на все остальное время.
Больше всех изменилась Дина. Со стороны могло показаться, что она полностью встала на сторону Сашиных противников – была также холодна с ним, как и остальные, при его появлении замолкала, и ни следа не осталось в ее отношении от прежнего дружелюбного "привет-привет". Она отводила глаза и не реагировала на его робкие попытки завести разговор. "Упражнения" с Сашей со всей очевидностью были ей теперь в тягость, хотя тела их точно так же, как и раньше, помнили друг друга, знали друг друга, угадывали малейшие намеки. Казалось даже Саше, что с началом бойкота их тела еще больше стали тянуться друг к другу, да и сам он стал испытывать к Дине некое уродливое подобие страсти – сильной, но спорадической. Дина же тягу своего организма к Саше всячески подавляла, пытаясь продолжать бойкот и во время "упражнений", что отрицательно сказывалось на их эффективности и вызывало бурное недовольство Адамова. Саше казалось, что это была не внезапная холодность со стороны Дины, а самый обыкновенный страх – она просто-напросто боялась то ли его, то ли мнения остальных. Все это он понимал, но обижался по-детски и считал за предательство.
Впрочем, как я уже, кажется, говорил, предательство в мире Пути-Пучи всегда почиталось за добродетель.
А теперь она сидела перед ним в гадюшнике с пластмассовыми стаканчиками и говорила:
- Тебя хотят убить.
Обида от этого, конечно же, полностью не прошла, но Саша был растроган. Он сказал:
- Спасибо, конечно, за предупреждение, я даже не ожидал, и… и все такое… но вообще-то твоя новость немножечко запоздала – я об этом еще утром узнал. Прямо у подъезда собирались убить.
- Как это утром? Почему утром? – всполошилась Дина. – Не могли утром! Кто это тебя…Почему?
- Бобик, - ответил Саша. – Не знаю.
- Какой Бобик? О чем ты?
- Янка Вечтомова. Бобик. Ждала меня у подъезда. Утром. Во-от с такой дурой. Хотела пристрелить. Сука.
- Ого! – сказала Дина. – Надо же, до чего дошло. Вот уж не думала.
Тут она сделала движение рукой, словно отмахиваясь от полученной информации, мол, ерунда все это, не про то я. Саша даже обиделся. Ничего себе ерунда!
- Я про другое! – быстро, почти шепотом заговорила она. – Все, что ты говоришь, это, конечно, ужасно, но тут дело посерьезнее. Тебя другие убить хотят, уже решено. Сегодня вечером. Во время сходки.