Все дело в моей второй жене Свете. Вся жизнь из-за нее наперекосяк. Увидел и погиб, хотя ничего такого особенного не увидел. Бросьте вы мне все эти глупости насчет двух половинок! Была у меня половинка, любил, ребенка с ней прижил, сейчас она меня к нему не пускает и вообще переехала в Ярославль к родителям, а как Свету увидел, сразу про них забыл.
По натуре я не предатель. Я обычно не изменяю ни своему слову, ни тем людям, которые мне доверились. Говорю слово "обычно" только для того, чтобы подчеркнуть – может, я что-то и делал такое, но или не воспринял как предательство, или просто не помню. Есть такой термин у психоаналитиков – "вытеснение", я читал. Человек что-то плохое про себя не хочет помнить и начисто забывает. Я не думаю, что у меня вытеснение, я просто на всякий случай так говорю, типа а вдруг. А вообще-то тягой к предательству я не страдаю, считаю это одним из главнейших преступлений, на которые только способен пойти человек, и про себя очень удивляюсь – как это в Десяти Заповедях могли обойтись без такого важного пункта. "Не лжесвидетельствуй" – это совсем не то, это что-то из юриспруденции. Пусть даже перевод неправильный, а на самом деле было написано "Не лги", все равно недостаточно. "Не предай" – вот правильно. Лгать-то как раз ого-го сколько можно, это же какая жизнь пойдет жуткая, если вообще не врать, я даже не говорю про ложь во спасение. Говорил и повторю – Заповеди Господни неполны, да к тому же, подозреваю, избыточны. Впрочем, если я чего-нибудь не так понял, то надеюсь, что Бог простит. Если Он есть, конечно.
Это я к тому, что по натуре я не предатель, и Верочку свою предавать совершенно не собирался. Жизнь у нас налаживалась, светил мне диссер, светила даже, вы не поверите, какая-никакая, а монография, ну, если точнее, не монография, а что-то вроде расширенного препринта, в одну статью оно никак не влезало. Меня бы точно заметили после этого препринта, все бы вообще хорошо было. И тут в мою жизнь ворвалась Света. Как этот, как Мопассан, метеором. А я ведь Веру любил.
И предал.
И ничего другого не мог сделать, кроме как предать, так меня зацепила Света. Она не виновата, что я предал, она этого не хотела, это я сам, своим решением все разрушил, чтобы только бы с ней. Знать бы только момент, когда это случилось, вот эту вот самую точку бифуркации, когда я перешел рубеж и предательство стало неизбежным.
Здесь у меня стерто много текста – я думаю, правильно. С Верочкой, конечно, я поступил не очень финтикультяписто. Ну да что теперь.
Тем более, что у нее, я слышал, все теперь хорошо, даже лучше, чем со мной было, так что иногда и предательство на пользу идет (не тем, кто предал, а тем, естественно, кого предали), устроилась женщина. А что рану душевную нанес нелечимую, так это ей, я считаю, урок жизни, прививка иммунитета против наивности. Криво ухмыляясь, говорю вам – она, по-настоящему, еще меня и благодарить должна. Ну что ей со мной?
Так вот, Света. Особенно распространяться не буду, сама-то она здесь ни при чем, Она нормальная женщина, хотя одновременно и ненормальная на десять тысяч процентов, но так или иначе, для меня лучше ее вообще никого нет, не пойму только, что я нашел в ней. Здесь тоже много текста затерто. При чем здесь только то, что жизни мне без нее никакой нет, мучительно мне без нее жить, да и вообще непонятно зачем.
Но и жить мы с ней толком не можем. Даже не могу сказать, что слишком сильно собачимся, просто в один прекрасный момент любовь наша совершает фазовый переход в ненависть, тогда мы разбиваем горшки и разбегаемся в разные стороны. Потом я ее ищу (пару раз она сама приходила) и все начинается снова. Но, знаете, это у кого какая жизнь, и мы тут с вами не на ток-шоу, чтобы в интимности разные, вас не касающиеся, влезать. Не могу сказать, что мне такая жизнь шибко нравится, но другая, то есть без Светы, не нравится еще больше.
Как я уже говорил, в момент встречи с Сашей Ендобой, у нас с ней как раз наблюдался очередной разрыв, и мне было весьма хреново. Пару-тройку дней или, там, сколько, не помню уже, я с ним продержался на пьянках и на этом вот чемоданчике, а потом не выдержал, и пошел на поиски.
Для начала пошел к Томке, подружке своей. Не подумайте ничего такого, я вообще не из трахеров, просто это жена Димы, нашего программиста. Они потом развелись, но перед этим Света с Томкой очень подружились, а поскольку у Томки большая двухкомнатная квартира (Дима благороден, порвал с ней, все ей оставил и ушел почти бомжевать, но, правда, скоро поднялся на ноги), то Света чаще всего переживает семейные кризисы у нее.
Тут-то меня и ждал первый сюрприз.
- Света? – спросила она, сделав недоуменные глаза. – Какая Света? Кулдошина, что ли?
Я не знал никакой Светы Кулдошиной.
Я сразу разозлился.
- Какая Кулдошина! Я про свою Свету, жену мою. У тебя она?
- Ой, - удивленно-обрадованным басом сказала Томка и головкой так любопытственно повела. – Гад такой. Так ты женился и ничего мне не говоришь?
Я мысленно досчитал до трех, хотя решил до десяти.
- Ты мне тут концерты не устраивай, мне не до концертов. Светлана у тебя?
Томка оценивающе на меня посмотрела, с подозрением хихикнула.
- Прикол, что ли?
Потом она собралась меня выгнать, потом я ее чуть не побил, потом узнал, что я, алкаш сивый, совсем пропил мозги и жену еще себе какую-то выдумал. И, вообще-то, конечно, это не ее дело, но хоть я иногда и нормальный мужик, особенно когда получку задерживают, но так мне и надо, она даже довольна, что у меня шифер посыпался – паршиво я поступил с Верочкой.
Трезвенником меня назвать трудно, однако до алкоголизма у меня путь был неблизкий – в тысячу ли. Не похмелялся, в одиночку не надирался, так, иногда рюмочку под настроение, в запои не входил, вещи не пропивал. Вот Дима ее – тот пил, пока не развелся.
Затащила она меня к себе, стала своим чаем отпаивать, с травками всякими, обвинительное наклонение сменилось на сострадательное, и дело шло уже к ночевке, я еле вырвался от нее с выпученными глазами.
Она почему-то уверяла меня, что я, сволочь такая, Веру с ребенком из-за какой-то стервы бросил, а потом стерва и сама меня кинула, почти сразу, после чего я стал дружить с поллитровкой. Никто из моих знакомых эту стерву не видел и как звать ее, тоже никто не знал. Может, и Светой.
В полном недоумении я кинулся искать жену по другим адресам. Их было немного, всего три. В двух на меня посмотрели сожалеющее и посоветовали завязать с этим делом, да поскорее, а то до психушки уже всего ничего осталось, причем и там, и там меня попытались в конце концов отпоить водкой; в третьем - просто-напросто не узнали и захлопнули дверь, не дав ничего выяснить. Дело кончилось милицией, от которой я потом едва откупился.
Несколько дней я чувствовал себя в мире Кафки, мотался по городу в поисках жены, забирался в самые немыслимые места, на эскалаторе в метро внимательно оглядывал всех едущих навстречу (когда-то однажды, еще в период жениховства, мы вот так столкнулись с ней носом к носу), обзванивал больницы и морги, один раз даже поехал на опознание, несколько раз звонил в справочную, привлек знакомого мента, который имел доступ к таинственному милицейскому списку жителей города – ее нигде не было. Она просто не существовала. Вообще. Ни раньше, ни сейчас. Не было ее никогда в нашем городе – ни под моей фамилией, ни под девичьей.
Родителей ее я не знал – те считали наш брак мезальянсом и не признавали меня, уверены были, что ненадолго все это. Жили они далеко, в Саратове, в старинном деревянном домишке о двух этажах, который от старости настолько врос в землю, что больше напоминал одноэтажный. Сортир, правда, находился не во дворе, да и вообще все удобства, включая телевизор и телефон, а печку рукастый тесть переделал под камин, которым, впрочем, не пользовался. Света мечтала свозить меня туда, но, соблюдая родительский наказ "Чтобы духу его здесь не было!", откладывала это мероприятие на потом.
Раза два в месяц она звонила в Саратов и подолгу болтала с мамочкой ни о чем. С папочкой никогда – но не потому, что он принципиально не разговаривал с дочерью, а просто, думаю, потому, что телефоном, как и всем в этом старинном доме, заведовала мама и к трубке супруга не допускала – еще ляпнет что-нибудь.
Адреса их я не знал, но телефон случайно запомнил – однажды у нас отключили восьмерку за злостную неуплату, и Свете пришлось звонить в Саратов "через барышню" – деньги просить. Барышня оказалась тупой и глухой, и Света раз пять проорала номер, да так, что он впечатался в мою память намертво.
Пару дней поколебавшись, я набрал номер.
- Ольга Федоровна? Здравствуйте, это Володя беспокоит. Скажите, вам Света в последние дни не звонила?
- Вы куда звоните? – спросила Ольга Федоровна недовольным голосом.
Я назвал номер.
- Правильно, - сказала Ольга Федоровна. – Только такие здесь не живут.
- Это Ольга Федоровна? – переспросил я.
- Да. А отку…
- Пугачева?
- Пугачева. А…
- Ольга Федоровна, я понимаю, что… но это очень важно, простите. Это Володя, из Москвы. Я дочку вашу разыскиваю. Свету. Она куда-то…
- Не туда вы попали, Володя из Москвы, - сказала сожалеющим тоном Ольга Федоровна. – Не знаю, кто вам дал наш телефон, только у нас нет и не было никакой дочки.
- Как это нет, постойте!
- У нас сын. До свидания.
Пи-пи-пи-пи-пи…
Вот сука, подумал я. Прямо сволочь какая-то, а не теща. Сын у них.
Но перезванивать не стал.
Саша Ендоба, между тем, развил какую-то бешеную и непонятную деятельность. Он целыми днями где-то рыскал (мне, кстати, так до сих пор и неясно, что он искал в городе, не нужно было ему туда), потом устраивался на кухонный диван с ногами и, сосредоточенно шевеля губами, начинал читать Бумаги из чемоданчика. Пить со мной прекратил совершенно, только из-за Светы и мне было не до питья. Из-за всей этой сверхъестественной истории с пропажей жены башку у меня переклинило, и на Сашу я никакого внимания не обращал. Хотя все равно здорово, что со мной в такое время кто-то был дома.