Каждое утро и каждый вечер я проделывал одну и ту же операцию, от которой меня тошнило – выволакивал его из постели, пристраивал к стенке, отдирал с него мокрую бумагу, нацеплял другую и для верности делал пояс из широкого скотча. Потом, все так же оставив его у стенки, менял ему простыню и наволочку, которую он каждый божий день, несмотря на памперс, умудрялся обмачивать. Все жутко воняло, вдобавок наволочки вечно в волосах были, потому что он к тому же еще вздумал лысеть. Еще он все время в мое отсутствие, несмотря на немощь, умудрялся добраться до холодильника и пожирал все подчистую. Два раза в неделю я его мыл, хотя по-правильному-то надо было бы семь раз в неделю, но на это меня уже не хватало. Мне вообще стыдно за то, как я плохо за ним ухаживал, виню себя. Тошнило меня с него.
Но все это шло автоматом. Основное время того дня, который занял несколько месяцев, уходило на разговоры с ним, прием долбанных визитеров и некоторые – изредка! – некоторые экстравагантные поступки, которым, к своему вящему удивлению, я время от времени предавался и о которых я, с вашего или без вашего позволения умолчу, потому что стыдно.
Однажды я сказал Дине – в третий или в четвертый ее визит, - что если она хочет помочь Саше, она в первую очередь должна помочь мне. Она театрально содрогнулась, но выслушать согласилась, на меня, впрочем, не глядя.
Я сказал:
- Саша – мой самый первый друг детства, и это кое-что значит. Я смогу его спасти только в том случае, если у меня будет сила, а ее нет.
Горькие глаза на меня смотрели, даже и не презрительные.
Я попытался объяснить, не уверен, что получилось. Я ей сказал, что если она хочет, чтобы Ендоба выжил, то… Ну, тут так. Шансов почти ноль, уж слишком сильные игроки на поле, у них все наверняка схвачено (это тебе не люди), но есть мизерная вероятность, совсем почти нулевая – возбудить во мне желание раньше времени, которое они сами для меня установили. Потому что время для Саши Ендобы идет уже на дни, если не на часы. А это самое желание во мне возбудить можно только в том случае, если она, Дина, попытается через Адамова узнать места в тексте, которые мне нужны.
Совсем плохо ей было, Дине, пошла она от меня прочь, даже и не взглянув, презирала и ненавидела, но делать-то что ж.
Что уж она там предприняла, я не знаю, но буквально на следующий день заявился ко мне Адамов: "Ну, что ж вы сразу-то не сказали!"
- Ну, конечно, - восклицательно заявил он, - ну, безо всякого, понимаете ли, сомнения, я готов предоставить вам всю информацию, которой располагаю по данному вопросу, это же в моих интересах.
И сообщил.
Оказалось, что прекрасно он знает ключевые слова и буквы, и, главное, порядок знает, в котором их читать следует. Достал точно такой же, как и у меня, чемоданчик, вытащил Бумаги, точно такие же, как у меня, только не ксероксы и полный, заметьте, комплект, взглянул на меня искательно – вот, смотрите, как надо делать.
Что интересно, обратите внимание, все эти ключевые слова и буквы, которые Адамов мне предъявил, все без исключения находились в тех ксероксах, что мне удалось сделать.
- Уйдите, - сказал я нервно, потому что занервничал и почва из-под ног шла. – Теперь я сам.
- Я бы хотел присутствовать.
- Я бы хотел присутствовать.
Тон, которым были сказаны эти слова, был униженным и просящим, однако не оставалось сомнения, что Адамов от меня не отвяжется.
- Ладно.
Я разложил листочки из Бумаг (ксероксные оставил в покое) в том порядке, какой мне указал Адамов. Тот смотрел на меня, вытаращив глаза, покосился на него – вид жуткий. Словно от того, что сейчас произойдет, зависит вся его жизнь. Словно он мне яду подлил в маленькую чашечку черного кофе. Словно ждет, что вот глотну сейчас…
Наплевал я на Адамова и его присутствие. Убьют, так убьют. Точно следуя его инструкциям, прочел текст сначала в одном месте, потом в другом, потом в третьем и так далее – много набралось мест. Пока читал, чувствовал себя немножко идиотически, потому что ничего не чувствовал. Просто читал, в точности следуя инструкциям человека, психически явно неуравновешенного. И когда закончил, тоже ничего во мне слишком не изменилось.
- Ну и что? – спросил я Адамова. – Что дальше?
- Говорят, надо ждать, - серьезно ответил тот. – Говорят, это как яд или лекарство, действует не сразу, а чуть-чуть погодя. Ох, боже мой, только бы!
Стал ждать, черт с тобой, все равно другого выхода нет. Ожидание не затянулось – минут через пять, не знаю, это произошло.
Я не знаю, как это объяснить, это особенное ощущение. Никакого отношения к наркотическим видениям. Я совершенно четко ощущал себя во времени и пространстве – видел диван, на котором сижу, шторы, мебель, разбросанную одежду, Адамова, который интенсивно таращился на меня с видом "ну, давай, умирай!", и в то же время – не то чтобы сбоку, но параллельно или внутри, это уж как вам угодно, - передо мной вдруг возник многомерный (вот именно что – многомерный!) океан из слабо светящихся точек, светлячками я тогда их назвал. Точек было немеренно, но все они были передо мной и в каждую из них, я чувствовал, я мог войти. Посмотреть, а потом, если не понравится, выйти. Каждая из этих точек, я знал, была миром, застывшим на определенном мгновении.
Я глянул на Адамова, сказал энергичное "Ха!", он радостно закивал.
- Что теперь?
- Случилось! То есть свершилось! Вы теперь Правый сосед Бога, Человек Будующий, - с придыханием ответил Адамов. – Вы теперь… да вы сами понимаете, что теперь.
Ни хрена я не понимал.
Точки сияли передо мной, мириад точек. Одни тусклее, другие ярче. А одна, как Полярная звезда, светила невыносимо. И некого было спросить, я совершенно, ну то есть абсолютно одинок оказался – одинокие, вам даже не снилось одиночество такого масштаба.
Если бы даже мне не объяснили заранее, я бы прекрасно понял, что передо мной. Я имею в виду, что это за точки. Конечно же, это были все мгновения мира.
Каждая точка была огромна. Угрожающе огромна. Я, конечно, ничего в них не различал, потому что все-таки точки, но… нет, вы понимаете, я видел Адамова, напряженно смотрящего на меня, я видел сервант, на котором лежали Бумаги, в окне видел дурацкие облака, все это было, но одновременно вот эти точки, маслянистые, громадные, но все-таки точки, в количестве просто ошеломляющем. В каждую, я чувствовал, достаточно было только вглядеться, в этот миг времени, чтобы погрузиться в нее, только я боялся.
Я боялся и всё. Адамов со страшным ожиданием смотрел на меня, точки передо мной мельтешили, словно десятиметровый трамплин (мне однажды не понравилось на десятиметровом трамплине), надо было вглядеться и угадать. Человек я не очень решительный, но в ту секунду все же решился – рискнул, трамтарарам, нырнул наобум в точку.
Оказалось, полная ерунда. Я находился там же и Адамов все с тем же нетерпением смотрел на меня. Точки по-прежнему мельтешили, и это очень сбивало.
- Ну что? – спросил Адамов немного каркающим голосом. – Ну, когда?
- Сейчас, подожди, осмотреться надо.
Я внимательно осмотрелся, ничего ровным счетом не изменилось. Я выругался.
- Что? Что?! – жадно спросил Адамов. – Ты прыгнул? Говори, ты прыгнул?
Я прыгнул еще. Теперь в Полярную звезду. То же самое, только Адамов стал повторяться. Еще.
- Ты прыгнул? Говори, ты прыгнул?
- Достал ты меня, приятель. Везде одно и тоже. В чем дело?
- Не может быть, - сказал Адамов. – Этого просто не может быть. Что-нибудь должно было измениться. Я-то этого не замечу, но ты можешь. Давай включим телевизор.
Телевизор на всех каналах показывал рекламу. Ни одной новой. Но время близилось к четырем, и мы решили подождать "Вести" на втором канале. В "Вестях" шла какая-то знакомая лабуда, мелькнуло, правда, неизвестное имя министра, но я за министрами не следил, часто менялись они тогда. Я выключил телевизор и взялся за телефон, точки все так же мелькали приглашающее и очень мешали жить. Еще очень дергал Адамов, и я его выгнал, тот ушел злобно, я обещал связаться.
Вот этого момента я тоже никак понять не могу. Зачем он так старался? Ведь для него же ничего бы не изменилось - уйди я в другую точку, в его мире все осталось бы по-прежнему, только я бы исчез, да и то не наверняка. Адамов неглуп, он что-то имел в виду, не пойму что.
Словом, выгнал я его, хотя и с трудом, и снова принялся за свои точки, они звали очень. Я малость попрыгал в них без всякого результата, потом Саша застонал, и я пошел к нему – жуткое зрелище.
Он открыл глаза, когда я вошел.
- Я не имею права тебя винить, сам такой же, но все-таки ты сволочь, - сказал он. – Правда, ты не очень сволочь, даже здесь не преуспел – ха-ха, - поэтому они тебя съедят, даже крошечки не оставят. Ты еще мне завидовать будешь, когда будешь вспоминать, как я умирал. Они меня обманули. Я что? Я пешка.
Я ушел. Он что-то бормотал вслед.
Я спешил к своим точкам. Какой-то Саша Ендоба, да ну его!
Я думаю, там все-таки была разница в этих точках, просто каждый раз эта разница заключалась в какой-то мелочи, ко мне не имеющей отношения. Я даже не думаю, я уверен.
И тут я начал подозревать подвох. Они дали мне ключ, они дали мне возможность переходить из мира в мир, но этих миров было бесконечно много, а я один. Они не дали мне рецепта, как выбрать нужную точку, они попросту поиздевались надо мной. "Даже здесь не преуспел"…
Я внимательно осмотрел точки, то есть ту часть, которая открывалась моим глазам. Тусклые или яркие, они были совершенно одинаковые, ужасно огромные при разглядывании, но все-таки точки, если скользнуть по ним взглядом, просто точки. Меня затошнило от этих точек и невообразимого их количества. Я попробовал изменить направление взгляда, опять наткнулся на мириад точек, пригляделся к одной из них, вошел – то же самое. Главное, была опасность, я понял, что, слепо блуждая по мирам, я могу невзначай попасть в мир, где нет воздуха, или есть какой-нибудь отравленный воздух, или еще что-нибудь в этом роде смертельное, и тогда сдохну, несмотря на свой статус Человека Будующего. Просто сдохну и все – кстати, вариант не из самых худших.