Не знаю, убедил ли я своего собеседника, но мне показалось, что он по меньшей мере задумался над нашим разговором.
В этой связи нельзя не коснуться роли в нашей истории последнего русского царя. В российской и зарубежной исторической науке на протяжении всего ХХ века оценка исторической роли Николая II в общем-то устоялась. Вот две типичные цитаты на этот счет. В массовом учебном пособии для вузов 2006 года под редакцией академика РАН Л. В. Милова говорится, например, что в развале в России самодержавия и успехе Февральской революции 1917 года существенную роль сыграл личностный фактор – управленческая неспособность Николая II, «не обладавшего никакими военными талантами». «Императорская чета, – читаем в этом учебнике, – все больше утрачивая чувство реальности и наивно надеясь на сохранение давних патриархальных представлений о самодержавии в народе и в армии, видела своего главного врага в Думе», в то время как страна разваливалась совсем по другой причине – по вине самого царя[61]. Эта оценка перекликается с мнением известного американского историка Хью Сетон-Уотсона (1916–1984), написавшего в 1952 году, что «при лучшем руководстве страной результат мог бы быть совсем иным. И в военном, и в политическом отношениях именно Николай II ископал для России могилу»[62].
Много пространнее высказался по этому поводу в 1929 году патриарх международной политики ХХ века сэр Уинстон Черчилль. «Николай II, – написал он в итоговом труде по Первой мировой войне «Мировой кризис», – не был ни великим вождем, ни великим царем. Он был только искренним простым человеком со средними способностями. Поражения и катастрофы, нехватка продовольствия и сухой закон, гибель миллионов человек, коррупция и неэффективность власти породили во всех классах общества раздражение и гнев, который не мог найти иного выхода, кроме восстания, и иного козла отпущения, кроме самодержца. Царь и его жена уже год как превратились в объект всеобщего возмущения, которое все нарастало. Николай II, любящий муж и отец, абсолютный монарх, начисто лишенный всех качеств, необходимых правителю государства во время кризиса, нес на своих плечах ответственность за все страдания, которые германская армия причинила России. Императрица, вызывавшая еще большую ненависть, обитала в узком кругу приближенных, прислушивалась только к фрейлине Вырубовой и своему духовному наставнику, сладострастному мистику Распутину, и, руководствуясь их советами, держала в своих руках всю политику и судьбы измученной России… Несчастный Николай II. ясно. видел приближающуюся опасность, но не знал никаких средств, способных отвести ее». «Будучи абсолютным монархом, царь, несмотря на все свои прискорбные недостатки, управлял Россией». «Собственно говоря, после отречения царя ни один русский уже ничем не управлял, и лишь тогда, когда группа безжалостных догматиков и интернационалистов построила на руинах христианской цивилизации свою нечеловеческую систему, в России вновь возникла какая-то форма порядка»[63].
Но в последние годы в работах некоторых российских историков проявилась тенденция пересмотреть устоявшуюся в российской и зарубежной исторической науке оценку деятельности Николая II и убедить российскую общественность в том, что с 1894 до 1917 года Российской империей управлял очень эффективный государственный деятель, который твердой рукой вел страну к процветанию, но Февральская и Октябрьская революции насильственно прервали это прогрессивное поступательное движение. Более того, на основании этого утверждения предлагается провозгласить Николая II самым эффективным управителем земли Русской в ХХ веке и даже чуть ли не святым.
Однако многих историков и политических деятелей такие утверждения, мягко говоря, смущают, и они решительно возражают против попыток пересмотреть утвердившуюся в российской и зарубежной исторической науке негативную в отношении Николая II политическую оценку.
Аккуратно, с присущей ему дипломатической изящностью, решил для себя вопрос с оценкой исторической роли Николая II академик Е. Примаков: «Революция, – пишет он, – невозможна без революционной ситуации, которая заключается в том, что низы не хотят жить по-старому, а верхи уже не могут управлять по-старому. Именно такая ситуация сложилась в России перед Февральской революцией 1917 года. Поражения на фронтах войны, широко разветвленная коррупция и продажность царских чиновников, распутинщина, охватившая верхние эшелоны власти, нежелание и неумение провести демократические преобразования – таков неполный перечень того, чем характеризовалось положение в России при самодержавии Николая II. К этому следует добавить и расстрелы рабочих, протестующих против усиливавшейся эксплуатации».
«Вспоминаю, – пишет Евгений Максимович, – как спросил высокочтимого мною Патриарха Алексия II: можно ли было зачислять в святые такую фигуру, как Николай II? Святейший с пониманием отнесся к вопросу и сказал, что Николай был причислен Русской православной церковью к лику святых не за свою деятельность, а как мученик по своей кончине»[64].
При всем при том, что бесчеловечный поступок большевиков, расстрелявших в подвале Ипатьевского дома царскую семью в ночь с 16 на 17 июля 1918 года, иначе как преступлением квалифицировать невозможно, и всем русским людям остается только скорбеть о безвинно убитых, тем не менее историки не могут уйти от реальной оценки исторической роли Николая II.
И хоть во время переписи населения Российской империи в 1897 году на вопрос о своей профессии последний русский царь уверенным почерком написал – «Хозяин земли русской», внутренне он себя таким никогда не ощущал. Отец его, Александр III, умер в 49 лет совершенно неожиданно для всех, но прежде всего для Николая. Сын не успел пройти психологический путь вживания в образ наследника огромного государства. А это вживание было ох как необходимо.
Дело в том, что отец Николая Александр III (Миротворец) (1845–1894) оставил сыну довольно противоречивое политическое наследство. Во внешнеполитических делах он эффективно использовал наработки, созданные талантливым русским дипломатом князем Горчаковым, и сумел уберечь Россию от вовлеченности во внешние конфликты, за что был прозван Миротворцем. А вот во внутренней политике в свое короткое 13-летнее правление (с 1881 по 1894 г.) он полностью оперся на консервативные мировоззрения обер-прокурора Синода К. П. Победоносцева (1827–1907), по советам которого «подморозил» Россию, а по сути остановил реформы своего отца, Александра II (Освободителя): восстановил предварительную цензуру, ввел сословные принципы в начальной и средней школе, в законодательном порядке ввел ограничения для деятельности еврейской буржуазии в экономике и ограничил доступ еврейской молодежи к среднему и высшему образованию, ограничил допуск евреев на государственную службу, отменил автономию университетов, установил бюрократическую опеку над земским и городским самоуправлением и т. д. С точки зрения государственного развития Россия при нем под барабанный бой развернулась в своем развитии вспять. Метко охарактеризовал годы этого «застоя» Александр Блок:
В те годы дальние глухие
В стране царили сон и мгла.
Особенно гибельными для развития российского общества были пресловутые указы «о кухаркиных детях», практически перерезавшие приток талантов из народа в науку, военное дело, в систему управления государством. А искусственные ограничения прихода евреев в экономику и в университеты не только лишили управленческий слой страны талантливых предпринимателей и управленцев, но и подтолкнули еврейскую молодежь к гипертрофированной революционной активности.
К моменту ухода Александра III из жизни Россию в буквальном смысле раздирало мощное противоречие: экономика, сбросившая при царе-освободителе сдерживавшие ее путы крепостного права, уже не могла остановиться в своем развитии и вспухала, как тесто на свежих дрожжах, а царский режим не только не давал ей простора для развития, но в буквальном смысле душил все инициативы активных элементов во всех социальных группах. Экономическое развитие страны и общества пришло в жесткое противоречие с самодержавием.
Все эти катаклизмы свалились на юную голову и нервы Николая II во многом внезапно, а он, в силу своих личных качеств, не смог дать адекватный ответ на все эти вызовы. И в первые же дни своего царствования, потрясенный свалившимися на него гигантскими обязанностями, в смятении признался великому князю Александру Михайловичу: «Я еще не подготовлен быть царем! Я не могу управлять империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами»[65].
Стиль своего будущего правления (безвольность характера, неумение предвидеть даже ближайшие последствия своих действий, инстинктивное стремление избегать близких контактов с умными и сильными людьми в своем окружении) Николай начал выказывать уже с первых шагов своего царствования.
Первое же публичное выступление Николая 17 января 1895 года закончилось скандально. На эту встречу с новым царем прибыли депутации дворянства, земств и городов, чтобы поздравить его с бракосочетанием и выразить верноподданнические чувства. Но перед этим направили юному царю «приветственные адреса», в коих, отталкиваясь от решений Александра II расширить состав Государственного совета за счет представителей местных гражданских органов управления, выразили надежду на то, что новый царь вернется к политике его деда Александра II и в его внутренней политике последуют «общественные изменения». Ответ царя обескуражил российское общество: на направленном ему приветственном адресе Николай начертал резолюцию: «Чрезвычайно удивлен и недоволен этой неуместной выходкой.» Не обошел он вниманием эту «выходку» и в своей публичной речи 17 января 1895 года «Мне известно, – сказал он, – что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления. Пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный покойный родите