А значит, маме звонить нельзя.
Вместо этого я звоню папе. Он не отвечает. Я перезваниваю. Снова нет ответа: наверно, из-за того, что я звоню с незнакомого номера. Наконец, с третьей попытки, я дозваниваюсь. Услышав его голос, я слабею от облегчения. Одного «алло» хватает, чтобы настоящий мир влился в нынешний кошмар, точно солнечный луч через раскрытое окно.
– Папа, – резко выдыхаю я.
– Мира… – Он явно встревожен. – Что происходит, детка? Я пытался дозвониться до тебя с тех пор, как узнал про отмену рейсов. Ты как?
– Ну, относительно в порядке.
– Давай рассказывай. Ты где?
Я вздыхаю. Боже, какое облегчение.
– Даже не знаю, с чего начать.
Он коротко смеется.
– Ну, например, с того, почему ты звонишь с чужого телефона.
– До этого много всего случилось.
Я рассказываю ему о том, как задержали мой рейс, как я согласилась поехать с ребятами, и про наше злосчастное решение свернуть на I-80.
С папой мне не приходится врать о придуманной семье, потому что он не впадает в панику по любому поводу. Он выслушивает меня, периодически вставляя «ага». По паузам в его междометиях я понимаю, когда он не одобряет мои поступки. Я его не виню. Я сама от себя не в восторге.
В какой-то момент я начинаю описывать аварию на мосту, а потом меня уже не остановить. Я беспорядочно перескакиваю с дорожной остановки на пугающего незнакомца в бейсболке, оттуда – к потерянному телефону, потом говорю про сонливость Кайлы. Про кражу бензина я не рассказываю: это уж слишком, даже для папиных ушей.
– И где ты сейчас? – спрашивает он.
– Не знаю. На какой-то проселочной дороге. Погода просто ужасная. Мы едем по сугробам.
– Должен сказать, мне это все не нравится.
– Мне тоже, – честно признаюсь я.
– Может, остановитесь на какой-нибудь заправке или в гараже? Отдохнете, позвоните в полицию. Они отвезут вас в участок, и вы хоть побудете в тепле и безопасности, пока не расчистят дороги.
– Уверена, что полиция сейчас по горло занята авариями. И мы застряли в какой-то глуши. Даже домов вокруг никаких.
– Что вы планируете делать дальше?
– Попробуем поехать на запад и свернуть обратно на I-80, где открытый въезд.
– И как тебе этот план? Как думаешь, ты в безопасности?
Я глубоко вдыхаю пропахший соснами воздух и поджимаю замерзшие пальцы ног внутри ботинок.
– Вроде да. Не знаю.
– Давай поговорим. Они лихачат на дороге?
– Нет, нет, совсем нет… – Я замолкаю, пытаясь понять, что чувствую. – Не знаю, просто мы друг друга не знаем. И они немного…
– Странные? – спрашивает папа.
– Да. Да, типа того. Чудные какие-то.
– В смысле, опасно чудные или просто со странностями?
– Наверное, просто.
Разговаривая с папой, я слышу, как глупо звучат мои слова.
– Если честно, я так устала, что едва держусь на ногах. Или я все же драматизирую.
– Да, голос у тебя измученный. Не хочу менять тему… – Папин голос звучит сочувственно. – Но звонила ли ты маме?
– Да, позвонила ненадолго… – Я прикусываю губу. – На самом деле я хотела с тобой поговорить про маму. Ты в курсе, что Дэниел от нее ушел?
Он молчит. Видимо, не расслышал меня.
– Они с мамой расстались. Ты знал?
Снова пауза. Однако на сей раз я уверена, что он меня услышал. Значит, он был в курсе.
Я не успеваю ничего спросить. Папа шумно выдыхает:
– Мира, об этом мы можем поговорить потом. Сейчас нужно сосредоточиться на том, чтобы ты в целости и сохранности добралась домой.
– Ты знал – и ничего мне не сказал? Сейчас же годовщина смерти Фиби, пап! Я нужна маме.
– Я знаю, как плохо было твоей маме, когда умерла Фиби. Но сейчас ей лучше. С ней все в порядке. Мы оба беспокоимся о тебе.
Я смеюсь, и мой смех звучит печально.
– У меня все хорошо! А у нее – нет. Это я точно знаю. А вот чего я не знала, так это что после переезда к тебе я перестану получать новости от мамы.
– Ты к нам несправедлива. У нас были причины тебе не рассказывать, и мы поговорим о них позже. Твоей маме надо, чтобы вы с ребятами благополучно разъехались по домам. Этим и займись, пожалуйста.
«Вы с ребятами». Ага. Только вот мама думает, что эти ребята – взрослые семейные люди с детьми. Я морщусь.
– Кстати, об этом… – Я замолкаю, топчась в снегу. – Ладно, это тебе точно не понравится. Мама знает, что я еду с Харпер, но она думает, что с нами еще и родители Харпер. И что мы все еще едем по I-78. Я ей слегка приврала.
– Ты знаешь, что я не одобряю ложь. Тем более собственной матери.
– Да, да, конечно. Когда я доберусь домой, можете запереть меня в комнате, пока мне не исполнится сорок. Но, пап. Пожалуйста, позвони ей. Она не знает, что я потеряла телефон. Она точно беспокоится. Если я ей позвоню…
– Она никогда не повесит трубку, – вздыхает папа.
– Ага. А еще вызовет нам на подмогу национальную гвардию и канадскую конную полицию.
– Сомневаюсь, что у нее есть там связи или что Канада придет вам на помощь, – говорит он со смешком.
Его чувство юмора меня успокаивает. Я, как наяву вижу прищур его темных глаз и широкую улыбку.
– И, кстати, я и сам переверну мир вверх дном, если понадобится.
– Пап, пожалуйста, – тихо говорю я. – Просто попытайся сделать так, чтобы она не нервничала.
– Слушай, я позвоню маме. Но ты не можешь бесконечно за нее переживать. Позаботься о себе. Сейчас важно, чтобы ты оказалась дома.
Он вынуждает меня пообещать, что я позвоню ему со следующей заправки. Говорит, что записал номер и готов звонить в полицию, если я не буду сообщать ему новости каждые пару часов.
– И еще кое-что, Мира.
– Что такое?
– Доверяй интуиции, хорошо? Если ты почувствуешь опасность – даже без видимого повода, – не сомневайся в себе. Просто выбирайся из машины на первой попавшейся заправке. Будь начеку и не мерзни. Может, и не сразу, но мы доставим тебя домой. Об этом не беспокойся.
– Ладно.
– И мама… С ней тоже все будет в порядке.
Я удерживаюсь от желания поспорить с папой. Мы вешаем трубку. Папа не знает, насколько ужасно все было. Он не видел, как мы с Дэниелом неделю за неделей натыкались на маму на кухне посреди ночи. Она стояла там и чистила картошку безо всякой на то причины. Или часами подметала одно и то же место в прачечной. Маме было совсем плохо.
Настолько плохо, что, наверное, мне лучше было не уезжать.
Пытаюсь не думать о том, как она отреагирует на папин звонок. Не представлять, как она стоит в халате рядом с елкой со странным, отстраненным выражением лица.
Словно сомнамбула, хотя она и не спит.
Может, папа прав и ей лучше. Но как нам отмечать Рождество без Фиби? Нам больше не распевать рождественские гимны, не попадая ни в одну ноту. Не поедать тесто для печенья прямо из холодильника, наплевав на сальмонеллез. Праздник стал таким… пустым.
– Просто довезите меня домой, – шепчу я, обращаясь в пустоту. – Мне нужно домой.
Впервые за очень долгое время мои слова напоминают молитву и в моем голосе слышатся нотки отчаяния.
Мобильный гудит у меня в руках. Я замечаю, что заряда батареи осталось всего восемь процентов и телефон отключается. Хрустя снегом, я спускаюсь по холму к машине. Харпер сидит на месте водителя, и дверь с ее стороны раскрыта нараспашку. Брекен разгреб снег у колес и подложил плоское бревно под передние: они сильнее застряли. Харпер запускает двигатель, и Брекен изо всех сил толкает передний бампер. Помогает Харпер сдать назад.
– Давайте помогу, – говорю я. – Прости, я… похоже, твой телефон разрядился.
– Ничего страшного. – Он смеется, продолжая толкать машину. – И спасибо за помощь, но не думаю, что твой вес в пятьдесят кило мне сильно поможет.
Не обращая внимания на его слова, я становлюсь рядом и упираюсь ладонями в капот. Наклоняюсь вперед, зарывая в снег каблуки. Поверхность машины такая гладкая, такая холодная, такая прочная. Мне нравится. Я предвкушаю физическое напряжение. Хорошо, что в кои-то веки я могу сделать что-то, чтобы быстрее попасть домой.
Брекен ухмыляется:
– Что, Мира, часто приходилось выталкивать машины из канав?
Не знаю, как ему это удается, но вопрос звучит крайне двусмысленно. Я перевожу глаза на лобовое стекло: из-за руля на меня смотрит Харпер.
– Давай еще раз! – кричу я ей.
Она снова газует. Мы с Брекеном толкаем. Машина отъезжает на несколько сантиметров. Сразу чувствуется, что шины больше не буксуют. Двигатель включается на полную мощность; машина разгоняется и одним плавным движением выезжает на проезжую часть.
– Вот видишь. – Брекен подмигивает. – Мы созданы, чтобы работать в команде. Настоящие подельники.
Не дожидаясь моего ответа, он отходит к машине посовещаться с Харпер. Не знаю, о чем они говорят, но в итоге Брекен подходит к багажнику и открывает его.
– Что происходит? – спрашиваю я.
– Ничего, просто достаю запасной аккумулятор, – говорит Брекен.
Расстегнув переднее отделение сумки поменьше, он хмурится.
– Вот вообще не смешно. Признавайтесь, кто из вас взял?
– Что взял? – бормочет Джош с заднего сиденья.
– Мой аккумулятор. Он был в переднем кармане рюкзака.
Он поднимает рюкзак и смотрит на пол багажника. Проверяет боковые карманы.
– Глянь в среднем, – советует Харпер.
Она выбралась из машины и стоит у меня за спиной.
– Бесполезно. Я знаю, что его там нет. Я всегда убираю аккумулятор в это отделение.
– Ну а в этот раз не убрал, – говорит Харпер.
Он заглядывает во все отделения. У меня холодеет спина.
Брекен лихорадочно шарит в центральном отделении и, резко отшвырнув багаж Джоша, хватает вторую сумку. Я делаю шаг назад. В беспокойных глазах Харпер я ловлю свое отражение, которое смотрит на меня с тревогой. Мы обе уже проходили этот путь исступленных поисков. Мы обе кое-что потеряли.
– Наверное, положил куда-то не туда, – говорит Джош, явно не веря в собственные слова.