– Идет, – говорит Брекен, заводя машину и легко пуская ее вперед. – Кто-нибудь, дайте мне карту из бардачка. Попробуем понять, где мы находимся. Можем сравнить номера шоссе, ну, или что-нибудь такое. Хотя бы приблизительно.
Джош открывает дверцу и шарит рукой в бардачке. Потом смеется безрадостным смехом.
– Нет, ну бред же собачий. Карты тоже нет.
Брекен тянется проверить самостоятельно. Матерится. Хлопает рукой по приборной панели.
– Карта была там, – говорю я. – Не могла же она исчезнуть.
– А теперь ее там нет, – говорит Джош.
Я отстегиваю ремень безопасности и встаю, опираясь на кресла. Надо проверить. Я точно видела карту. Я достала ее из бардачка и положила обратно. Я знаю, что она там. Я ощупываю верх ящика, то место, где смыкаются пластиковые пластины. Потом мягкую виниловую заслонку у дальней стенки, которая позволяет дверце открываться и закрываться.
– Исчезла, – хрипло признаю я.
Я сажусь обратно на место, чуть не плача. Сердце колотится. Не нравится мне, как быстро оно стучит. Несчастья не заканчиваются. Что происходит, почему нам не везет? Все начинают орать, а я, обняв себя за плечи, мягко раскачиваюсь из стороны в сторону.
У меня в голове всплывают воспоминания: мама в больнице так же покачивается на стуле. Мы сидим бок о бок в обшарпанной комнате ожидания, а доктора читают нам длинный список ужасных новостей о Фиби. Очаговые поражения. Раковые узелки. Опухоли – теперь во множественном числе. Все эти слова теперь были во множественном числе. Множественные трагедии. И мама сидела вот как я сейчас, с каменным лицом, и раскачивалась, крепко обхватив себя обеими руками. Словно надеясь, что сможет удержать свои внутренности, пока ее мир взрывался и рассыпался в пыль.
Я опускаю руки и заставляю себя прислушаться. Потому что я не такая. Я выдержала все, что случилось в больнице. И в похоронном бюро. Я не развалилась на части, даже когда мы принесли ее любимые цветы на могилу этим летом. Моя мама – да, но я держалась за свое искусство и делала то, о чем попросила меня тетя. И все было в порядке. Я всегда в порядке. Потому что я не могу себе позволить ничего иного.
– Мира? – Харпер смотрит на меня потемневшими от тревоги глазами. – Что-то у тебя неважный вид.
– Правда? – Я через силу смеюсь, но потом проглатываю смех.
Ничего смешного тут нет. Кто-то крадет вещи из машины. Исчезают куски наших жизней: кошелек, телефон, карта. Кому вообще захочется украсть карту?
Тому, кто не хочет, чтобы мы отсюда выбрались.
Кому нравится видеть нас потерянными и напуганными.
– Ты в порядке?
На сей раз это спрашивает нахмуренный Джош. Брекен тоже за мной наблюдает. Я вижу его мрачные оценивающие взгляды в зеркало. И что, в порядке ли я? Вроде нет. Я чувствую, будто схожу с ума, и то, как все на меня смотрят, подтверждает мои догадки.
– Я в порядке.
От Фиби я узнала, что, если часто повторять эти слова, люди начинают в них верить. А если еще чаще, то и сама в них можешь поверить.
– Может, тебе выпить воды? – спрашивает Харпер.
– А может, тебе перестать с ней нянчиться? – парирует Брекен.
– Следи за языком, – рявкает Джош.
Я аж вздрагиваю: удивительно, что ему вообще не все равно.
– Брекен прав, – говорю я. – Все нормально.
– Подожди! – кричит Харпер, показывая куда-то вперед. – Вон там! Остановись там!
– Ты о чем? – спрашивает Кайла.
– Подъезжай вон туда, – говорит Харпер.
Напуганная маленькая девочка пропала. Теперь я узнаю деловой тон, который услышала в самолете, когда нас болтало, как поплавок в проруби. Она показывает на крошечную парковку метрах в тридцати впереди. За парковкой притаилось приземистое здание.
– То-то я не узнал в здании заправку, – говорит Брекен.
– Разумеется, это не она, – отвечает Харпер. – Но там открыто.
Рядом с неоновой вывеской мигает красная табличка со словом «Открыто», подтверждая слова Харпер. Брекен заезжает на парковку. Машина хрустит по присыпанному снегом гравию.
На парковке стоят две машины. У здания перед нами нет окон – только стеклянная дверь. Бежевые безликие стены. Над дверью висит погасшая вывеска. Ветер мотает ее туда-сюда, но потом его порывы стихают, и Джош читает вслух:
– Бар «Петух и бык»? Серьезно?
Брекен фыркает. Я с трудом сглатываю.
Мы паркуемся рядом с новенькой «Хондой»; на ее заднем сиденье разбросаны какие-то папки с файлами. Двигатель еще не успевает заглохнуть, как Харпер просовывает руку между передними сиденьями ладонью вверх.
– Ключи.
– Какого черта? Ты думаешь, я собираюсь…
– Отдай. Мне. Ключи.
Ее голос слегка смягчается.
– Нам нельзя больше ничего потерять, Брекен.
– Давай не будем забывать, что мы уже обыскали сумки. Ничего я не крал, – говорит Брекен, но все равно роняет ключи ей в ладонь.
– Хм… – Джош почесывает шею.
Видимо, ему так же не по себе, как и мне.
– А вы уверены, что мы остановились в хорошем месте?
– Других вариантов у нас нет. С меня хватит приключений. Надо позвонить в полицию, – говорит Харпер. – Мы сообщим им, что случилось, и будем дожидаться внутри.
– Слушай, мы, конечно, можем сделать все, что тебе нужно, – понизив голос, замечает Брекен. – Но ты уверена, что звонить в полицию – хорошая идея? Ну, с учетом всего…
С учетом всего? Я навостряю уши, но стараюсь сохранить незаинтересованный вид. Джош не так осторожен: он наблюдает за Брекеном, словно тот – бомба с заведенным механизмом.
– Ты наехал на человека, – говорит Харпер. – Теперь неважно, что я думаю.
Кайла с тихим стоном выпрямляется на сиденье и трет веки.
– Где мы?
– «Петух и бык», – с невозмутимым видом отвечает Джош. – Харпер хочет заглянуть внутрь.
– Клево. Я бы что-нибудь выпила. – Кайла зевает.
Она снова вспотела, и вид у нее оторопелый.
– Ты думаешь, сейчас самое время пропустить по стаканчику? – спрашивает Брекен.
– Не переводи тему, – говорит Джош.
– Мы остановились, чтобы позвонить в полицию, – объясняет Кайле Харпер.
– Какая прекрасная возможность свалить все на меня и притвориться, что никто из вас не имеет к этому никакого отношения.
В голосе Брекена больше раздражения, чем страха.
– Нужно рассказать им, что случилось, – говорю я. – Если мы смолчим, то все будем выглядеть виноватыми.
– Ты думаешь, я совсем идиот? – рявкает Брекен. – Это я выгляжу виноватым, а не вы. Только я, потому что я был за рулем.
У него на шее вздувается вена.
– Никто тебя не обвиняет, – говорит Джош прежним успокаивающим тоном.
Как у воспитателя в детском саду. Холодное выражение на лице Брекена говорит мне, что на него этот тон не действует, однако Джош, не смутившись, продолжает:
– Харпер просто хочет сказать правду. Думаю, мы все этого хотим.
– Ах, так ты, значит, у нас честный? – Брекен прищуривается. – Скажешь полиции, кто дернул руль?
– Я и правда его дернул, – медленно отчеканивает Джош. – Потому что не хотел, чтобы ты… – Он замолкает, качая головой. – Давай просто объясним им, что произошло. Это же был несчастный случай.
Брекен тоже качает головой:
– Но ведь вы так не думаете, а? Вы все считаете, что я на него наехал?
– Я не знаю, что думать, – говорит Харпер, открывая дверь. – Да это и неважно. Мы сбили его и поехали дальше. Мы не можем закрыть на это глаза, независимо от обстоятельств. Давайте уже зайдем внутрь.
Джош с Харпер идут к двери, но при взгляде на неоновую вывеску я вся напрягаюсь.
– Мне еще нет двадцати одного, – тихо говорю я.
Кайла смеется в ответ.
– Думаешь, они будут проверять паспорт? Счастливого Рождества, Мира. Ты, конечно, застряла посреди сраного нигде, но, с другой стороны, сможешь напиться.
Она уходит, оставив за собой эхо странного призрачного смеха. Мне внезапно становится страшно одиноко. Мне не нравится напиваться. Они этого не знают – никто не знает, кроме Зари с Фиби.
Зари знает, потому что именно она держала мне волосы, когда мы напились какой-то персиковой гадости из шкафчика ее мамы. Нарыдавшись в туалете между приступами тошноты, я на следующее утро призналась во всем Фиби. Та постирала мою одежду и напоила меня каким-то странным травяным чаем от похмелья. Кайла ничего этого не знает, но от ее слов я сразу возненавидела это место. Не хочу быть с ними здесь. Хочу к маме. К лучшей подруге. Хочу домой.
Но, может, этот бар поможет нам добраться до дома. Я смотрю вслед Кайле: она ковыляющей походкой бредет через парковку, и я не могу избавиться от чувства, что мы совершаем ошибку.
30 августа
Мира,
ты указала на сайте знакомств, что одинока и находишься в активном поиске. Ты в шутку говоришь друзьям, что любовь – выдумки. Наша связь священна, но ты обращаешься с ней как с безделушкой. Кого ты пытаешься обмануть?
Ты навеки моя.
Ты знаешь это всем своим существом, каждой косточкой.
Ты рисуешь это на каждом полотне.
Студенческая выставка. Я так удивился, когда узнал, что ты еще ходишь в школу. Но остальное меня ничуть не удивило. Еще одни часы, застывшие на том же времени. Все погружено во тьму, кроме меня. Белая рубашка. Темные брюки.
На картине я отвернулся от зрителя, но это ведь ты поворачиваешься ко мне спиной. Ты не можешь бесконечно убегать, Мира.
Я покажу тебе, и ты увидишь.
Восемнадцать
У двери бара Кайла останавливается. Ее отражение подсвечено в стекле. Глаза и рот – как темно-синие размытые пятна теней на бледном лице. Мне не по себе.
– Останешься снаружи? – Она ухмыляется.
Я крадусь внутрь вслед за Кайлой. Харпер возвращается к двери и останавливается, чтобы придержать дверь для Брекена. Сначала я его не вижу и думаю, что, может, он решил остаться в машине. Но потом замечаю: вот он, идет размашистым шагом через парковку, подбородок задран вверх, глаза блестят. Харпер не задерживается в крошечном фойе. Она уверенно сворачивает налево, в главное помещение бара, словно была тут уже тысячу раз. Я следую за ней. Меня оглушает поток неприятных запахов: разлитое пиво, застарелый табачный дым, гарь жаренной в масле еды. Смесь пота с дешевым одеколоном, совсем как в школьной раздевалке.