– Ну ладно. Я его взяла. – Она вздыхает.
– То есть украла? – переспрашивает Харпер.
Кайла пожимает тощим плечом.
– Ну а что? Они не заперли витрину. Буквально напрашивались.
Я непонимающе моргаю.
– Ты украла охотничий нож. С заправки.
– Ой, да ладно, только не притворяйтесь, что вас это шокирует.
– Но зачем? – ошеломленно спрашивает Джош.
– Для самозащиты, – мрачно отвечает она. – Я типа никого из вас не знаю.
– И ты думала, что мы такие опасные, что тебе может потребоваться такой огромный ножище? – спрашиваю я.
Она всплескивает руками, словно устав от нашей тупости.
– Там был нож. Я его взяла. Подумала, а чего бы не взять, может, пригодится. А если не пригодится, подарю папке на Рождество. Он такое любит.
– Ты украла подарок на Рождество? – Джош еще явно не отошел от шока.
– И что с того? – Кайла складывает руки на груди.
Ни проблеска раскаяния во взгляде.
– Ну ладно, если забыть про сам факт… Все равно, зачем ты спрятала его под сиденьем Миры?
– Потому что вы начали проверять сумки, и я не хотела, чтобы вы тут все обгадились от страха.
– Вполне естественно бояться, если у кого-то из попутчиков с собой оружие, – говорит Харпер.
Кайла склоняет голову набок.
– Естественно? Что-то вы не очень боялись ехать с чуваком, который попытался сбить другого человека насмерть.
Брекен кидается в ее сторону:
– Да сколько можно…
– Хватит! – Джош поднимает руки, одну к Кайле, другую к Брекену. – Правда, хватит уже. Судя по всему, выбор у нас теперь такой. Можем остаться здесь и спорить о том, кто что сделал, или можем вернуться в машину и попробовать доехать до какой-нибудь заправки.
– Ты забываешь про третий вариант, – с хмурым блеском в глазах говорит Брекен.
– Какой? – спрашивает Кайла. – Оставить меня здесь?
– Я просто говорю, что ты украла нож. И вот не надо тут рассказов о том, что ты хотела подарить его папочке на праздник. Что ты скрываешь?
– Что я скрываю? Хочешь сказать, у тебя нет секретов? – спрашивает Кайла. – Занятно… Может, сначала поделишься своей собственной тайной?
Лицо Брекена тут же превращается в неподвижную маску.
– О чем ты?
– Ты ведь не думал, что если я закрываю глаза, то сразу засыпаю?
– О чем ты? – повторяет он, но гораздо тише.
Похоже, он абсолютно точно знает, о чем она. Кайла ухмыляется.
– Я слышала твою покаянную беседу с приятелем.
– Заткнись.
Брекен краснеет.
– Какую беседу? – Харпер поднимает глаза.
– Давай же, – хмыкает Кайла. – Расскажи им. Как ты сказал? Они не смогут смотреть на тебя как раньше.
– О чем она? – спрашивает Харпер.
– Не твое дело.
– А похоже, что наше, – возражает Джош.
Над нашими головами проносится стон. Мы замираем, глядя вверх. Там лишь заросшие деревьями горы и снег. И этот ужасный, бесконечный скрежет, который пробирается мне под кожу. Все глубже и глубже. Что-то трещит. Как удар грома: оглушительный хруст, от которого содрогаются внутри кости.
Я ничего не вижу. Не вижу, что происходит.
– Берегись!
Джош отдергивает меня назад, но это и не нужно. Дерево падает как в замедленной съемке. Ствол приземляется поперек дороги с оглушительным шумом. Ветви цепляются за склон на другой стороне дороги. Древесина разламывается, кора рвется, и верхушка дерева падает на асфальт.
А потом наступает тишина.
Двадцать пять
Мы спешим обратно в машину и валимся на сиденья трясущейся кучкой страха и усталости. Двигатель гудит; из вентиляционных отверстий дует теплый воздух, но мы не можем ехать вперед. Там лежит упавшее дерево. Придется возвращаться.
Я словно парю над собственным телом, вылетев из машины. С высоты мне кажется, что над нами ставят опыт… ну, вроде того, о котором Джош рассказывал в самом начале поездки. Будто весь этот кошмар – плод нашего коллективного воображения. Теперь, оторвавшись от тела, я почти могу притвориться, будто всего этого не существует.
Умом я понимаю, что это странное онемение долго не продлится. Типичная диссоциация, эдакий подарок мозга усталому телу, когда он не дает человеку развалиться на части. Я читала об этом в брошюре о смерти, которую нам кто-то дал после смерти Фиби. И я вроде как должна быть благодарна за это ощущение, потому что, как сообщила нам медсестра из хосписа, где лежала Фиби, бесчувствие – дар. Оно помогает нам двигаться дальше и пережить то, что кажется непереносимым.
Я должна доверять логике происходящего, но логика подводила меня раньше. По логике, тетя вообще не должна была заболеть. Не наша Фиби. Она не пила алкоголь, ни разу в жизни не курила, ела много овощей и занималась йогой. Она была крепкой и сильной. Из тех женщин, про которых думаешь, что они доживут до девяноста трех лет и мирно скончаются во сне при свете полной луны и под стрекот сверчков. Вот что должно было случиться, логически говоря. Разумно было бы ожидать такого развития событий.
Но на самом деле произошло совсем другое.
Фиби дожила до сорока одного года. Она стонала, хрипела и скрежетала, минуту за минутой умирая в больничной палате с желтыми стенами, где пахло дезинфицирующим средством и смертью. В палате, которая казалась такой же изможденной и изъеденной раком, как и ее тело. Потеря Фиби научила меня, что, когда мир разваливается на части, мозг ничем не помогает. Он отключается и лишь тихо гудит. Сердце будет рваться и болеть, пока не уверишься, что вот-вот умрешь. И в каком-то смысле даже будешь желать себе смерти. А вот инстинкты… именно они спасут тебя от смерти.
Ритмичное движение крови, разносящей кислород по венам, скрывает под собой нечто большее. Животный порыв, заставляющий доносить пищу до рта, когда сама мысль о еде кажется невыносимой. Он уговорит тебя встать в очередь за кофе, потому что тело помнит, что ему нужна энергия, даже когда сама ты про это забываешь. Я стояла в такой очереди год назад, за несколько минут до половины четвертого. Сразу после смерти Фиби. Я знала, что нам нужен будет кофеин. Нужно будет планировать похороны. Принимать решения. У меня даже кошелька с собой не было, и какой-то незнакомец купил мне кофе, причем такой горячий, что обжег мне пальцы сквозь стаканчик. Однако инстинкт сказал мне, чтобы я крепко их держала и наугад шла к лифту, который отвезет меня обратно в желтую комнату, где мы ее потеряли.
Инстинкты важны. И сейчас они говорят мне, что я в опасности. Что грядет нечто ужасное. Я не знаю что и не знаю как… я даже не знаю кто. Но даже костным мозгом я чувствую, что, если не выберусь из этой машины, что-то случится. И потом это что-то будет уже не остановить.
– Что теперь?
Я подскакиваю и оглядываюсь по сторонам. Не знаю, кто это спросил, поэтому просто пожимаю плечами.
– Мне нужно подумать, – говорит Харпер.
Она снова села за руль и снова выглядит как в начале поездки: вся приглаженная и аккуратная. Однако я вижу, как трясутся ее руки. Я все еще вижу ту сторону Харпер, которую она пытается скрыть.
– Нужно развернуться, – говорит Джош и, изогнувшись, выглядывает в окно. – Будет непросто. По обеим сторонам канавы.
– Ладно. Значит, у нас ни карты, ни телефонов, – напоминает Брекен.
Он тоже сидит спереди. Не знаю, как так вышло, но мы вернулись на изначальные места.
– И, судя по всему, здравого смысла у нас тоже ни капли, поэтому воровка ножей поедет вместе с нами.
– Все вместе, как одна большая семья, – нараспев говорит Кайла.
В ее приторном голосе таится яд.
– Подожди…
Это Харпер. Она поворачивается к Брекену:
– Мне нужно знать про тот телефонный разговор.
– Это не…
– Мне нужно знать. – Она обрывает его ответ и смотрит прямо в глаза.
Щеки Брекена опять заливаются краской. Ему стыдно. Или, может, он злится.
– Ты не поймешь.
– А ты объясни.
Он пожимает плечами.
– Мне нужно поменять специальность.
– В смысле? – спрашивает Джош.
– Я завалил биохимию во втором семестре. И генетику. На медицинский меня не возьмут.
Я ничего не понимаю.
– Подожди-ка. И это твоя страшная тайна? Ты что, не можешь просто перейти на другой факультет?
– Разумеется, могу. Но не в этом дело. Понятия не имею, как им рассказать. Это не просто «другая специальность». Это медицина.
Кайла хихикает и машет на Брекена рукой.
– Ох, боже мой. А я-то думала, от тебя школьница залетела или что-то вроде того.
Харпер поворачивается к ней:
– Но ты же говорила, что слышала звонок.
– Ну да! И он такой «я облажался», и «все очень плохо», и «они не смогут смотреть на меня как раньше».
Кайла смеется резким лающим смехом.
– Ах, пожалейте меня, несчастного богатого мальчика! Но я и понятия не имела, что это все из-за такой тупости.
– Да что ты вообще знаешь!
Это Брекен.
Кайла щурится, и глаза ее превращаются в лезвия, совсем как у спрятанного ножа.
– Я знаю, что твоя главная проблема – найти другой способ стать даже богаче, чем ты сейчас. Вот уж трагедия.
– А для тебя все так просто? – Брекен кривится. – У меня оба родители врачи. И дяди тоже. И дедушки, и их братья.
– И что?
– И то, что от него ждут того же самого, – тихо отвечает Харпер, не отрывая взгляда от Брекена. – У его семьи есть определенные ожидания.
– Ожидания? – Он безрадостно смеется. – Я бы сказал, требования. Я буду первым сыном за пять поколений, который не пойдет в медицинский. Пять! И не потому, что у меня есть свои великие планы. А потому, что я слишком тупой.
Наступает тишина. Я вспоминаю, как папа катал меня на плечах, когда мы ездили на озеро. Мне было семь лет. Я перечисляла все профессии, которые знала, и папа заверял меня, что я отлично справлюсь с любой из них. Когда мы говорили о будущем, родители ставили мне лишь одно условие: чтобы я была счастлива. Это, говорили они, единственное мерило успеха.
– Мне очень жаль, – только и говорю я.