– А чего ты сам хочешь? – спрашивает Харпер. – Если бы тебе дали выбор…
– Я бы стал чертовым доктором! – Брекен прерывисто вздыхает и прикрывает глаза. Проходит секунда, потом другая. Когда он заговаривает, голос его звучит мягче: – В общем, я больше ничего не знаю. Я все детство наряжался в папины белые халаты. На половине фотографий я играю со старыми стетоскопами. Дядя много лет называет меня «маленький доктор»… Я всех их подвел, и это ужасно.
– А может, тебе с другими студентами учиться? Собрать учебную группу… – предлагаю я.
– Или стараться больше? – негромко бормочет Джош.
Не уверена, что он хочет помочь.
– Я уже все пробовал. Учебные группы. Репетиторы. Встречи с профессорами. Целыми ночами готовился к экзамену, и все равно получил тройку с минусом.
– Но тройка с минусом – это же проходной балл?
– Проходного балла недостаточно, – говорит он. – На кафедре мне настойчиво посоветовали поискать другую специальность.
– И что с того? – Я пожимаю плечами. – Пошли их куда подальше.
– В прошлом семестре мне сказали то же самое: я тогда завалил два предмета. Я записался на них снова. В этот раз я завалил один и еле сдал другой. – Брекен трясет головой. – Самое ужасное в том, что они правы. Легче не станет. Я не справлюсь.
Мне сложно представить, чтобы мои родители расстроились, если я сменю специальность, но, с другой стороны, у нас и нет наследственной профессии. Мне трудно сложить образ Брекена во что-то целостное. Каждый раз, когда мне кажется, что я в нем разобралась, он делает что-то новое, и я снова ничего не понимаю.
Мне все же по-прежнему кажется, что ему нельзя доверять. Может, он и сейчас играет на публику. Вид у него по-настоящему расстроенный, но внешность бывает обманчива.
– Ладно, – тихо говорит Харпер. Взявшись поудобнее за руль, она кивает и повторяет уже громче: – Ладно.
– Что – ладно? – спрашивает Джош.
– Мне очень жаль, – говорит она, и голос ее звучит искренне. – Думаю, у нас у всех сейчас сложный период в жизни. Но пока мы сидим в этой глуши, мы ничего не можем сделать. Поэтому нельзя останавливаться. Сейчас я развернусь, и мы поедем обратно на главную дорогу. Будем ехать на запад, пока не найдем заправку или полицейский участок. Кого угодно, кто поможет нам вернуться домой.
– Да, ты права. Но ехать нам придется долго, – говорит Брекен.
– Мы проехали несколько дорог, которые наверняка выходили на главную, – говорит Джош.
– Ладно, давайте тогда найдем ту, что ведет на юг, – говорит Харпер. – Оттуда мы ведь сможем попасть на шоссе, с которого свернули, да?
– Ага, – говорю я.
Итак, мы отправляемся в дорогу. Харпер ведет машину совсем не так, как Брекен. Она уже давно не проезжала такой длинный участок, но меня все равно бесит, как осторожно она просчитывает каждое движение. Разворачивается целую вечность, а потом плетется с черепашьей скоростью по колеям, которые мы же и оставили. Мы так медленно едем через долину, что с каждым километром мои плечи напрягаются все сильнее.
– Можно прибавить скорости, – говорит Брекен.
Харпер его игнорирует. Джоша тоже охватывает нетерпение. Он вращается из стороны в сторону, смотрит налево, потом направо, а потом и вовсе за спину. Наконец, резко выдохнув, он показывает куда-то в сторону.
– Вон. Смотри, там дорога. Справа. Поворачивает на юг.
– Я не вижу, – говорит Харпер.
– Ничего, еще разглядишь. Думаю, если бы я вышла сейчас из машины и припустила трусцой, то добежала бы быстрее, чем машина, – говорю я.
– А я бы построила новую дорогу быстрее, – бормочет Кайла.
– Хотите за руль? – спрашивает Харпер.
Я поднимаю руки.
– Извини. Ты отлично ведешь. Правда.
Я вспоминаю, как Зари получала права. Полная катастрофа! Она вела машину, будто ей восемьдесят лет: постоянно следила за положением рук, нагибалась вперед, словно хотела понюхать руль.
Конечно, с Зари тоже бывает нелегко, но пережить этот кошмар с ней было бы гораздо легче. А когда-то давно с ней было легче практически всегда.
Я закрываю глаза, и меня охватывает тоска по дому. По прошлому. В моей жизни не было ничего умопомрачительного или волнующего. Обычная, нормальная жизнь. И теперь я знаю, как дорого это стоит. Боже, надеюсь, когда-нибудь моя жизнь опять станет нормальной.
Харпер останавливает машину через пару метров от зеленой вывески с названием дороги. Я ее не виню. Тут нет колеи, по которой можно было бы ехать дальше: лишь огромное поле, бесконечный ковер сверкающей белизны. Справа – гора снега, закрывающая то ли бетонное заграждение, то ли шлагбаум. За ним дорога круто обрывается в долину.
Снег совсем засыпал асфальт. Кружась, завитки белой пудры поднимаются вверх и сверкают на фоне чернильно-черных небес. Очень красиво. Захватывает дух. Но еще и очень опасно.
– Как тут глубоко? – спрашиваю я, кивая на горку снега справа.
Она выше, чем любое заграждение, которое я видела за свою жизнь.
– Понятия не имею, – говорит Брекен.
– Давайте поищем другую дорогу, – говорит Харпер. – Эту я даже не вижу.
– Да, дорога не очень, но, думаю, это из-за поля, – возражает он. – За углом наверняка лучше.
– Или хуже! Надо ехать дальше.
– Но тогда мы потеряем два часа. А так мы бы хорошо срезали.
– Если мы не застрянем в снегу, – говорю я.
– Нет, – убежденно отвечает Джош. – Другой дороги может и не быть. Свернуть нужно сейчас. Запомним, что под той горкой есть ограждение. Может, пригодится потом.
– Отлично, – говорит Брекен. – За тем исключением, что нам не видно дороги.
– Да, но я… – Джош замолкает, тряся головой. – Думаю, я знаю эту дорогу.
– В библейском смысле? – спрашивает Кайла.
– Нет, просто… она выглядит знакомой. Толоми-роуд. Уверен, что видел это название на карте. Может, кто-то из вас тоже видел? На остановке висела карта…
– Возможно. – Кайла медленно кивает. – Точно сказать не могу, но звучит знакомо.
– Ты изучала карту на остановке? – недоверчиво спрашиваю я.
Что-то сомневаюсь, что она даже заметила карту. Или вообще помнит, что мы останавливались.
– А помните, какое шоссе она пересекает? Я помню, что видел перекресток, – говорит Джош.
Кайла задумчиво жует губу, но потом качает головой.
– И ты правда хочешь, чтобы мы туда поехали? – спрашивает Брекен, показывая на снег.
– Там вряд ли глубоко, – говорю я, но, оглядев белые холмы, хмурюсь. – Правда ведь?
– Мы всегда можем вернуться, – говорит Харпер. – Ладно, давайте попробуем. Если не получится, поедем обратно.
Вскоре становится ясно, что со стороны шлагбаума снег глубже. Сквозь него не проедешь, однако Харпер законопослушно держится левой стороны.
– Включи полный привод, – говорит Брекен.
– Уже включила, – произносит она.
Машина едет слишком близко к сугробам на правой стороне, но я уверена, что вести машину по неправильной полосе сложно. Я бы тоже сворачивала направо.
– Держись левой стороны, – говорит Джош. – Ближе к полю.
– А что, если из-за поворота выедет машина? – спрашивает она.
– Это вряд ли, – отвечает Брекен. – Кому еще придет в голову вести машину в такую погоду?
– Все будет хорошо, – успокаивает того Джош.
– Снег наметает с поля, – говорит Брекен. – Видишь тот ряд деревьев впереди? Как проедем его, станет легче. А пока держись левой стороны.
Может, он и прав насчет поля, но на левой стороне еще хуже. Как только Харпер сворачивает влево, все идет наперекосяк. Машина врезается в плотный заснеженный хребет, нас резко дергает, и колеса со стороны водителя куда-то проваливаются. Харпер тоненько визжит, пока машина заваливается набок. Колеса едут вниз, боком, и мы съезжаем в придорожную канаву. Плавно останавливаемся. Я теряю равновесие и хватаюсь за сиденье. Желудок у меня переворачивается, в глазах все плывет. Я трясу головой, но что-то все равно не так. Это потому, что мы накренились в сторону – или, по крайней мере, стоим под углом, как лодчонка на огромной волне. Я двигаюсь на сиденье, пытаясь отлепиться от Джоша. Нас сплющило вместе, а с другой стороны на меня давит тело Кайлы.
Машина наклонилась влево. Мы съехали с дороги на обочину.
Двадцать шесть
Двери со стороны водителя не открываются. Харпер отчаянно фыркает, пытаясь толкнуть свою дверь, но у нее не получается. Она открывает окно, и внутрь врывается запах снега и деревьев. Джош высовывает голову наружу, чтобы оценить масштабы ущерба.
Снег не доходит до окна, но мне видно, что он со стеклом почти вровень. С такого странного ракурса сложно понять, что происходит, но одно ясно: в эту дверь мы не выйдем.
– Ни хрена себе, – потрясенно выдыхает Джош.
Он втягивает голову обратно в машину. Я стараюсь удержаться в вертикальном положении. Ремень безопасности впивается мне в левое бедро.
– Что, совсем плохо? – тонким, высоким голосом спрашивает Харпер.
Никто не отвечает. А какого ответа она ждет? Машина стоит под углом в сорок пять градусов.
Мы свисаем с края дороги, на которую вообще не надо было съезжать.
– Ну, не очень хорошо, – с удивительным спокойствием отвечает Джош.
Я продолжаю съезжать со своего сиденья и, чтобы удержаться, хватаюсь за спинки кресел впереди. Несмотря на потоки арктического воздуха, струящиеся через открытые окна, мои ладони вспотели и скользят по коже подголовников. Я зажата между Джошем и Кайлой. Тут слишком тесно. Слишком много напряжения.
– А с твоей стороны какой уклон? – спрашивает она Брекена. – Мы сможем выбраться?
– А у нас есть выбор?
Это Кайла. Я чувствую ее теплое дыхание у себя в волосах. Она сражается с дверью. Тянет за ручку, толкает обеими руками. Теперь и ногами. Я застываю, сжимаясь под тяжестью ее веса. Мой собственный вес давит на Джоша. Я чувствую материал его куртки и твердую руку под собой. Кайлу я тоже ощущаю, и мне это не нравится. Все это ужасно.
Я расстегиваю ремень и изгибаюсь, убирая бедра с сиденья. Ноги у меня дрожат, но я кое-как проползаю в узкое пространство между передними и задними сиденьями. Больше не могу сидеть между этими двумя. Мне нужно пространство. И воздух.