– Да-а, – произнес он мечтательно, – ряха у Жорика действительно… достойна восхищения. Образец вам для подражания, девочек это не касается. Короче… не может он уехать. Выполняет мое поручение. Мне отчитаться какое?
– Не надо, – буркнул я, – и так все понятно.
– Вот и ладненько. Так, решили, кто поедет, или мне самому назначать?
– Виктор Анатольевич, можно я вам на ушко кое-что скажу? – Непосредственность Галины просто умиляет. – Только вам…
Я чуть свое ухо не подставил – это к тому, что я тоже, блин, Виктор Анатольевич, кто забыл. Но… не мне сейчас предназначались девичьи секреты. Впрочем, я и так знаю, о чем пойдет речь. Вернее, догадываюсь – у женщин не так уж и велик арсенал стандартных отговорок: от одиозного «голова болит» до беспроигрышных «красных дней календаря».
Поди-ка проверь… наличие этих дней! Не рискуя здоровьем и психикой.
– Ладно, поеду, – вздохнул я, выкидывая белый флаг. – Девочкам уступать меня мама еще в детстве учила.
– Вот и отлично, – засуетился Надрезов, отмахиваясь мимоходом от рвущейся к его уху Галины. – Значит, так, до города доберешься на наших автобусах, там двигаешь в канцелярию технаря, Мари-Ванне скажешь, что от меня, – я ей звонил, она в курсе. Никуда больше не заходи и не светись там! Берешь бумаги и пулей обратно. До «Шайбы» доедешь на рейсовом, от пяти копеек не обеднеешь, оттуда до общаги пешкодралом. Здесь всего-то километра два, не больше. Все понятно?
– Ага.
– Ты, главное, там на директора не вздумай нарваться!
– Да понял я, понял.
– А раз понял, двигай давай.
– А! Виктор Анатольевич, у меня предложение! – У меня появилась идея, для реализации которой нужно было слегка задержаться в городе. – Я лучше в технарь после обеда загляну. Можно?
– С чего это вдруг?
– Чтобы не встретить случайно кого-нибудь из начальства. Мари-Ванна ведь всегда уходит позже всех! До пяти вечера железно там просидит, вот я тогда и заскочу к ней за приказом. Спокойно и без па́лева. Годится?
Комсорг задумался на пару секунд.
Ему бы озадачиться, откуда зеленый первокурсник знает про привычки директорского секретаря, а он размышляет, как мягче подтереть, извиняюсь, собственную испачканную задницу. Профессиональный функционер подрастает от ВЛКСМ!
– Да, так лучше, – резюмирует номенклатурный хищник. – Дождись, когда все разойдутся, и только тогда заходи.
– Так что я только к вечеру вернусь.
– Хорошо, – с легким недовольством скривился комсорг. – Только не в самую темень! Разбудишь всех или… заплутаешь тут, в этой провинции.
– Ага.
На самом деле эта откровенная манипуляция страхами безответственного комсомольца имела совершенно другую цель – банальную легализацию моего неоправданно долгого отсутствия. На целый день! Это при том, что поставленная задача реально могла занять от силы всего-то часа полтора, не больше.
Просто мне подумалось, что нужно еще раз посетить своих новых друзей-строителей в лице пухлой Леночки и меломана Сени, который, кстати, как раз на сегодняшний день и зазывал меня на перезапись Юрай-Хипов – после занятий, надо думать, благо они первого сентября укороченные.
С какой целью посетить?
А не по душе мне оставлять мутные непонятки за своей собственной спиной!
Вот не все мне пока ясно и с тем невиданным спасением студентки, которое нарочно и не придумаешь, и с самой этой студенткой, обрывающей светские разговоры по телефону на самом интересном месте. Да и безобидный Сеня показался мне не таким уж и простым, как хотел предстать в тот вечер. Какой-то шальной у него глаз!
Короче говоря, размышляя на досуге о том сюрреализме в строительной общаге, я все больше и больше убеждался в необходимости вдумчиво покопаться в этом змеином клубке странностей и недомолвок. Что называется, непосредственно на месте происшествия. Да и знаменитое кладбище хотелось бы лично посмотреть. То самое место, где неизвестные насильники мучили Ленкину подружку почем зря.
Зачем? Понятия не имею.
Однако чувствую, что вредным не будет.
Через каких-то полчаса я уже был в техникуме. Прямо разбежался соблюдать не нужную никому конспирацию – это главному комсомольцу есть за что огребать, а меня тут еще никто даже и в лицо не знает. Логично?
– Я за копией приказа для Надрезова, – вломился я в приемную, не тратя ценного времени на «можно войти», «здрасте» и всякие прочие вежливые прелюдии. Молодняк, он же такой – слегка грубоватый и… не слегка туповатый, с точки зрения персонала учебного заведения.
Нужно ведь соответствовать стереотипам.
Мари-Ванна, полная румяная женщина бальзаковского возраста, которая из-за чрезмерного общения со студенческой молодежью совершенно не смеется в цирке, внимательно посмотрела поверх очков на оборзевшего шмакодявку-первокурсника, задумчиво побарабанила коротко остриженными ногтями по столешнице и все же решила на первый раз оставить легкомысленную жертву в живых… пока. И даже без явно выраженных телесных повреждений.
– Не помни́! – лаконично проинструктировала она меня, коротким движением двинув какой-то листок с машинописным текстом к краю стола. – Помнешь – умрешь.
Сильнее и не скажешь!
Стих прямо. Пушкин с Маяковским нервно курят в сторонке.
– А че выписка-то незаверенная? – рискнул я блеснуть навыками бюрократии и тут же получил ожог по всему телу, сродный по эффекту с действием гиперболоида инженера Гарина.
А ведь женщина всего лишь бросила на меня выразительный взгляд!
– Тебе кровью заверить? – скучным голосом поинтересовалась она и неожиданно извлекла из верхнего ящика стола кухонный топорик для отбивных. – Давай руку.
Нехилые у нее канцелярские принадлежности!
И вообще редкостное чувство юмора у секретарши директора советского техникума. Как у того боцмана…
– Да мне… да мы… да… думаю, и так, скорей всего, сойдет, – невнятно проблеял я, толком и не придумав, чтобы достойно ответить на… шутку.
И, кстати. Надеюсь, это шутка была?
– Мари-Ванна! Зайдите! – донеслось из-за приоткрытой двери директорского кабинета.
Женщина еще пару секунд покрутила топорик у себя перед носом, мечтая о чем-то о своем, потом грустно вздохнула и с явным сожалением швырнула инструмент в ящик.
– Свободен, – бросила мне, шумно поднимая с хлипкого стула свой могучий торс, и на пару десятков децибел громче в сторону директора: – Уже иду, Виктор Петро-ови-ич!
Меня сдуло.
Собственно, миссия выполнена. Лишь бы дорогой товарищ Блюм Иван Гюнтерович не придрался в порядке «ордну́нга» к документу без печати. В остальном – действительно, и так сойдет.
Я вышел из приемной и храбро сложил выписку пополам.
Помял, стало быть. Потом, слегка замешкавшись и невольно бросив осторожный взгляд на дерматиновую дверь, загнул листок четвертью да и сунул его в задний карман. И так тоже… сойдет.
Не будем делать из бумажек культа.
«Безумству храбрых поем мы песню»!
– Товарищ студент!
От неожиданности я крутанулся на месте.
О! Борис Афанасьевич, наш препод по технологии металлов.
Моложавый качок лет сорока, резкий в движениях и в раздаче двоек направо и налево. Сидишь, бывало, на лекции, мечтаешь о чем-нибудь музыкальном, и вдруг откуда-то из-за спины: «Караваев! Минимальный процент углерода в чугуне?» – «Э-э…» – «Садись, два». – «За что?» – «Вторая двойка. Еще есть вопросы к преподавателю?» – «Думаю… нет вопросов, Борис Афанасич. Достаточно. Уже сажусь». А злодей уже рисует две обещанные цифры в учебный журнал.
Как-то так и было.
И будет. Справедливости ради стоит заметить, что пятерки Боря раздавал так же резво и щедро – россыпью по аудитории. Даже за односложные ответы! Считал это своим ноу-хау – по минимуму тратить время на проверку «усвоения материала». В течение двух часов на этот блицопрос у него уходило всего-то минут пять, не больше. Остальное – новая тема. Подробно, с чувством и толком. Гений! С ним главное – не терять бдительности и быть по-пионерски «всегда готовым» к коварному нападению исподтишка.
Сейчас все же подловил он меня, застал врасплох!
И что? Опять «двойка»?
– Почему не на занятиях? – Борис Афанасьевич в своих вопросах и движениях всегда напоминал мне велоцираптора. – Прогуливаем? Филоним?
«Филоним». Смешно.
Это к тому, что у него и фамилия соответствующая – Фильченко. Второе прозвище – Фил. После Бори.
– Никак нет, не… филоним! – бодро увернулся я от клацнувшей около уха пасти ящера. – Совхоз «Золотая балка». Стройотряд! Сбор винограда.
Именно такая подача информации наиболее удобоварима для хищников юрского периода. И для Фила соответственно тоже.
– А здесь что делаешь? Сачкуешь? От лени отлыниваешь, олень?
То «филоню», то «отлыниваю»… «от оленьей лени». Тьфу ты, динозавровый язык.
Отфи́ливаю!.. От «Фила».
Филолог, блин. Зафилил мне мозги окончательно.
– Фил… То есть… Прил… То есть… П-прислан за документами! В приемную. Надрезов послал. – Я лихорадочно зашарил у себя в заднем кармане. – Вот! Это выписка. Только… э-э… слегка помялась. Можно я пойду? Там комсорг… переживает.
Борис Афанасьевич подозрительно сконцентрировал на мне свой пристальный взгляд. Господи! На какой-то миг мне показалось, что у него в прищуре – вертикальный зрачок. А радужная оболочка – ядовито-желтого цвета.
И не мигает. Велоцераптор!
– Идите, студент.
А нет, померещилось. Свят-свят.
– Яволь, мин херц!
– Стой!
– Стою.
– А вот хохмить не нужно. И хамить.
«Хохмить», «хамить» – любит он… словами пожонглировать да языком пощелкать! Меж зубов.
– «Двойку» поставите?
Вот меня-то кто за язык дергает? Непонятно! Ладно он… филолого-ящер. Я-то куда лезу? К немигающему взгляду добавился птичий поворот головы. Левым ухом кверху. Это означает, что мною сильно заинтересовались.
Надеюсь, не какой я на вкус.
– А когда-нибудь и поставлю.
– В следующем году, думаю, – заявил я, постепенно наглея. – «Технология» у нас на втором только.