Глава 18Княгиня Ольга
Да. О девчонках.
Главное – Тошка теперь официально моя подруга и по совместительству… учетчик стахановской бригады студенческого резерва по уборке винограда. Что не менее престижно. Отныне она на легкой работе, и это, на мой взгляд, справедливо. По-джентльменски. Ну, нет у нее с рождения возможности гордиться собственной мускулатурой, и это, к моему неописуемому удовольствию, очень хорошо!
Даже Жорик Фасулаки, до отвала наевшийся вчера дармового винограда, на эту рокировку вовсе и не обиделся. Раз босс так решил, значит, так тому и быть. Знал бы Рыжий, что Виктор Анатольевич даже и не вникал особо в проблему, так разрешил – лишь бы от меня отмахнуться. Мол, делайте, что хотите, карапузы! Не до вас.
Потому что к красавцу-комсоргу утром приехала дама.
Нет, не так – Дама (с большой буквы).
Это к продолжению темы «О девчонках».
Пока я интриговал с Цимаковым, а потом хлопал восторженной варежкой по красотам Золотой балки в направлении всех четырех сторон света, на дороге от автобусной остановки появилась одинокая женская фигурка в ситцевом сарафане. И постепенно наш птичий гвалт на крыльце «бараков» странным образом сошел на нет – сменился восхищенным затишьем перед бурей грядущих обсуждений увиденного чуда.
Потому что девушка была прекрасна!
То есть без натяжек. Тонкий стан, высокая грудь, длинные ноги – все это братья-тинейджеры оценили по достоинству еще на подходе. Так сказать, на дистанции первичной оценки. А вот когда объект приблизился на расстояние более детального осмотра, тогда все и выпали в осадок. Затихли, очарованные. Потому что…
…К нам явилась Гармония!
Или можете называть ее Идеалом, Ангелом, Совершенством – все подойдет. Бывают в мире такие женщины – покоряют всех и сразу. Оптом. Ровными штабелями.
Длинные светлые волосы, загорелая кожа, огромные зеленые глаза, даже без намека на какой-либо макияж. Не надо! Природа уже все разукрасила. Тонкая переносица с небольшой горбинкой, капризно-упрямый рот с пухлой нижней губой и трогательно изогнутой верхней. Высокие скулы, уверенный взгляд, я бы сказал, издевательски-уверенный взгляд хищницы, осведомленной о том, что жертвы уже парализованы. И готовы к употреблению.
Только кто бы нас употребил? Не по Сеньке шапка!
Истинный счастливец уже топтался на крыльце, сонно потягиваясь, – явно «даванул на массу» после завтрака. Наш комсомолец – известный неженка и сибарит.
Вот тут я к нему и подкатил насчет Тошки-Виктошки. Как раз тогда, когда все остальные обреченно млели от чудесного видения. А вот у меня, к счастью, есть вакцина от коварных женских чар. Привит, знаете ли. Слов нет – прекрасный экземпляр двигается по комсомольскую душу, но и я…
А что я?
В общем-то хвастаться нечем.
Просто знаю на своем собственном опыте, какие опасности сопряжены с женщинами, прелести которых безоговорочно признаются абсолютно всеми. Мужиками, я имею в виду, потому что, скажем, даже наши технарские девчонки явно не увидели в этой «телке» ничего особенного. И по этому поводу дружно и неприветливо прищурились: «Подумаешь! Фифа…»
Даже безобидная Тошка, за которую я сейчас ходатайствовал перед полусонным комсомольским лидером, выглядела крайне ершистой. Рефлексы, скорей всего. И вообще вся публика жестко разделилась в своих предпочтениях – ровнехонько по гендерному признаку.
А я тем самым под шумок получил добро на переназначение учетчика достижений виноградарского хозяйства.
– Здравствуй, Витя.
Хоть я и «привит», как хвастался раньше, но все равно екнуло. Я ведь тоже Витя! Хоть и размерами поменьше.
У видения оказался чрезвычайно сексуальный грудной голос – низкий и глубокий. Обволакивающий. Таким голосом, как правило, вселяют надежды на безумные ночи и не менее сумасшедшие дни. Дни… во грехе.
В страстном и непристойном грехе!
Гипноз?
Где-то неподалеку дружно клацнули не совсем аккуратно закрывающиеся челюсти случайных ценителей. Несовершеннолетних, надо отметить. И неискушенных.
– Привет, Оль, – лениво махнул рукой комсомолец, ломая зевоту. – Пойдем ко мне. Фасулаки. Где Фасулаки? Жорик! За старшего. Я позже подойду.
И скрылся с чудесной княгиней Ольгой в тени палат царских.
В смысле – потащил подругу в «бараки», люто ненавидимый всем мужским коллективом двух студенческих групп. Ну, разумеется, кроме меня.
Мне пофиг… почти.
– Кто это? – шепнула Тошка, приблизившись. – Подружка Надрезова?
– Да нет, – постарался я придать голосу равнодушия. – Мама евонная. Сынка вот приехала проведать. Не обижают ли, хорошо ли кормят, поят…
– Дурак! – хихикнула моя новоявленная герл-френда. – Красивая она! Вот бы мне такой стать.
– Ты лучше! – заверил я ее совершенно искренне. – Ты настоящая. Живая. А она, как… Снежная королева. Ледышка! Хоть и загорелая. Иди сюда…
Странно, но Тошка стеснялась целоваться на людях. И меня это крайне забавляло. Я опять почувствовал, как взрослая составляющая сжимается в подкорке в пульсирующую точку. Вот и правильно! Стариканам тут не место.
– Витя! Не на…
Ага, сейчас!
Я запечатал ее рот поцелуем.
Виноградная девочка, пахнет как сорт «Изабелла» – солнцем и лесной земляникой.
Стихла, затрепетала как пойманная птица. Только глаза зажмурила – сильно-сильно. Это чтобы окружающих не видеть, я знаю. Народ косится на нас, усмехаясь понимающе – покровительственно и цинично! Так, как к этому и должны относиться настоящие мужики в пятнадцать-шестнадцать лет.
И только я один чувствую мощные флюиды зависти.
Утренний шок у них – сначала появление замечательной Княгини, потом эти обжималки-целовалки на виду у всех. К слову, скоро эти нежности станут повальной модой у нас на курсе – как раз после окончания второго семестра, следующим летом, получается. Напряжение первого года обучения схлынет, появится уверенность в своих силах, и гормоны неконтролируемо хлынут в освободившееся после учебного ажиотажа пространство.
А мы вот с Тошкой чуть поторопились с романтикой. Поэтому и на таком прицеле у всех завистников. Я до сих пор не понимаю – кто из нас кого «снял»? И есть у меня смутное подозрение, что…
– Фасулаки! Я не понял, какого черта вы еще здесь? – выглянул из окна своего персонального номера Надрезов. – А ну, марш на плантации! Чернокожие.
– Все! Погнали, толпа! – слегка важничая, скомандовал Жорик. – Выходим на дорогу и притормаживаем. Там проверка. Старосты, списки взяли? Караваев, Смирнова! Вас спрашивают!
– Караваев задержится! – донеслось из «бараков». – Возьми у него журнал. Сам людей проверишь. Не маленький.
Я недоуменно закрутил головой.
Задержится? С какой это стати?
Тошка ничего не спросила и не прокомментировала, а только странно на меня посмотрела, присоединяясь к выползающим на дорогу бригадам. Она вообще умеет быть немногословной – для женщины это достоинство. Пардон, в данном случае для девочки.
– Зайди к Надрезу, – продублировал Жорик, забирая у меня бумаги, репетова́л, как назвали бы это бравые морячки – И не тормози тут, норма все равно за тобой! Не советую забывать.
Я пожал плечами и отправился внутрь здания. До чего же злопамятный тип этот вредный грек! А ведь он мне сначала даже понравился. Рыжий предок Чубайса!
В сравнении с набирающей обороты жарой на улице внутри помещения пока еще царила приятная прохлада. Ненадолго, надо думать. К одиннадцати и здесь начнется душегубка, это я хорошо помню. Дверь в кабинет воспитательского состава, где разместили нашего начальника, была приглашающе открыта.
– Знакомься, Витя, это Ольга, – сушеным голосом проворчал комсорг. – Она корреспондент. Журналистка и фотограф.
И точно, на прекрасной шее Совершенства висел фотоаппарат в кожаном чехле. Верю.
Странно только, что комсомольский вождь ее представляет мне, а не наоборот. Положено же мужчину первым представлять женщине! А так выходит, будто бы я шишка поважнее всех присутствующих!
Невежливо как-то.
Я внимательней присмотрелся к той, кого по этикету обидел Надрезов.
Лет восемнадцать на глаз, может, и больше. А может, и меньше. Одно определенно – очень хорошо выглядит. Термин «ухоженная» нехарактерен для начала восьмидесятых, но она именно что следит за собой – грамотно и со вкусом. И, повторюсь, ну очень красивая!
– Оля, – произнесла она, протягивая мне руку не вставая с кресла. – Собкор городской газеты.
– Витя Караваев. Два дня как студент техникума.
Умеренное рукопожатие – ладошка и не вялая, и не жесткая. Эта девушка и правда, что ли, идеальна?
– Ты садись, Витя, не стой, – указал мне на свободное кресло Виктор Анатольевич, сам плюхаясь на койку. – Мы на помощь твою рассчитываем. Некоторым образом.
– А почему именно на мою?
– А на какую конкретно помощь, не хочешь спросить?
Он потянулся за блокнотом на столе и стал что-то лениво вырисовывать. Без особого энтузиазма, как я заметил. Полностью игнорируя народную рекомендацию, звучащую как «не хочешь… не мучай…».
– На какую? – переспросил я, завороженно следя за рассеянными движениями карандаша в комсомольских пальцах. – Хочу спросить. Но потом. Мне интересно, чем именно я заслужил эту вашу милость.
Красавица рядом улыбнулась уголками своего точеного рта.
– Скажешь тоже, «милость», – пробубнил комсомольский вождь, отбрасывая блокнот и с удовольствием вытягиваясь поверх покрывала. – Опять не получилось. Что-то я не выспался. Из-за нового места, что ли?
Тоже странно – тут гость сидит, девушка, а он валяется, словно хряк. Не замечал я раньше в комсомольце склонности к моветону. Хотя, впрочем, если они близки, да еще и давно, – в принципе допустимо. Но опять же не при чужих! Он как специально ее унижает!
Я вытянул шею и глянул на рисунок в блокноте.
Тьфу ты! Детский сад.
Все школьники чуть ли не с первого класса малюют на листочках так называемый невозможный треугольник – типа объемную фигуру с перепутанными гранями. Кажется, фигура Пенроуза называется. А наш гений пытался воспроизвести что-то подобное с квадратом и звездочкой пятиконечной. Причем довольно коряво.