– Руку убрал! Тоже мне, «мамочка» нашлась. Нет у меня никакой температуры. Иди уже, Караваев! Иди. Устал я просто!
Странно. А ведь это типичная вспышка необоснованной агрессии. На фоне вялости и безразличия. Так-так-так!
– Вы же бледный, как зомбак. Даже под загаром заметно! У меня так в детстве желтуха начиналась. Очень похоже. Не болит живот, случайно?
– Что еще за «зомбак»? И… чего тебе от меня надо? Не болит у меня ничего!
– А белки не желтые? А ну, покажите глаз.
– Пошел вон отсюда!!!
– Все-все-все! Ухожу. Вижу – здоров, бодр и гиперактивен. И зрачки…
В меня полетела подушка.
Увернувшись, я выскочил в коридор.
Чудны дела твои, Господи! Я ведь говорил уже, что довелось в свое время пообщаться с не совсем, мягко выражаясь, дисциплинированными солдатиками в стройбате? И если бы, к примеру, можно было предположить, что «уставший вождь» – мой подчиненный, а на дворе – не начало восьмидесятых, а где-нибудь конец девяностых, то я бы серьезно встревожился.
Потому что у нашего комсомольца налицо типичные симптомы наркотического опьянения. Причем конкретно опиатом: кожа, зрачки, скачки настроения.
Только в советские времена сей факт – из ряда вон. Нехарактерен, знаете ли.
Да и сами препараты – типа морфина, героина или кодеина – огромная редкость в стране социалистической идиллии. Я понимаю еще конопля – гашиш, анаша, план. Эту гадость сейчас достать на порядок проще, но после употребления каннабиноидов у человека совершенно другие внешние признаки. К примеру, зрачок расширяется, а у комсомольца сейчас он как точка! Типичный опий.
Но… говорю же – маловероятно все это.
Скорей всего, действительно подустал чувак. А я… «на воду дую» по привычке.
Возможно еще, что нашего комсомольского лидера что-то сильно расстроило. Не огорчило, нет. Скорее… разозлило? Да! Для некоторых психотипов симптомы, что я сейчас наблюдал, – признак сдерживаемой ярости. Сильной ярости!
Интересно, сестренка постаралась?
Такая мо-ожет!
А часом, не в связи ли с моей беспокойной персоной эти горячие переживания? Ну и… чего я такого ему сделал? Не дал родственнице себя… «трахнуть», деликатно выражаясь? Не поддался соблазну? Разве это может кого-то расстроить? М-да… вообще-то может. Только вот концентрацию скрытого эмоционального напряжения, направленного непосредственно в мой адрес, я бы однозначно просчитал! Брошенная подушка не считается.
Нет, тут что-то другое.
А может, действительно просто заболел? Продуло или съел чего немытыми руками. А я уже насочинял себе… в силу собственной испорченности. Короче, в любом случае – сломался наш оловянный солдатик! Поэтому – ночью своих подопечных проверять… что? Правильно. Не будет! Мне перепоручит, к гадалке не ходи.
А это, стало быть… может, мне и пригодится!
– Ну что, Цимакин, – вытащил я за локоток клиента из ржаще-курящей и травящей анекдоты группки на крыльце «бараков». – Ты говорил «после ужина». Ну! Пожрали уже все. Когда пойдем на заработки? Деньги нужны!
Цима высокомерно оглядел меня с ног до головы:
– Не лезь поперед батьки… у пекло!
А я гляжу, он неплохо так припух. Забурел! Но… гасить эту раскоряку пока рано.
– О’кей, батька. Говори тогда, что и когда делать.
– То-то же.
Потянулся демонстративно, оглядел тающие в вечернем сумраке живописные ландшафты, потом лениво указал на стремительно темнеющий восток. Молча и театрально.
– Ну, чего там? – не выдержал я.
– А там, Караваев… э-э… не так, надо как-то по-другому тебя называть. Будешь… Щепка!
По идее, «хоть горшком назови…» – не наплевать ли?
Но эта позиция годится для умудренного сединами пенсионера, а мудрость – она, как правило, нетороплива. Поэтому не успел я даже додумать свою глубокомысленную сентенцию, как кровь бросилась в голову, и я резким движением припер Циму к стенке, надавив предплечьем ему на кадык. Ну, как угнаться за собственной малолетней составляющей, когда внутри сидит этакий неадекват? Отморозок прямо…
– Щепка, говоришь? – прошипел я злобно. – Тогда я буду звать тебя… Соплей. Как Бандеру. Нравится?
– Да все! Хватит! Пусти.
Я отпустил. Скорей всего, про Бандеру он даже и не прогнал тему.
– Ты тоже не борзей. – Я миролюбиво поправил ему воротник рубашки. – Давай спину отряхну, в побелке.
– Да пошел ты!
Не получается из меня агент под прикрытием, хоть ты тресни.
А ну, соберись, тряпка! А молодой психопат должен придержать свои гормоны и… заткнуться на время! Старый ведь не высовывается наружу, когда начинаются разные там поцелуйчики с обжималками? Вот и сейчас – должны найти консенсус там у себя… в черепной коробке!
М-да. Это уже не раздвоение личности, это рас… троение.
Гипершиза!
Но пока управляемая. Почти…
– Остынь, Цима. Я погорячился. Могу даже извиниться. Если нужно тебе мое погоняло, то я… Старик. Звали меня так когда-то добрые люди… почти добрые. Пользуйся.
Цимакин обиженно засопел.
– Будь моя воля… – И осекся.
А я насторожился.
Опаньки! Так это не его инициатива – меня приобщить к ночным художествам?
Получается, у нашего «батьки» где-то уже «дидусь» нарисовался! А ведь что-то такое я и предполагал в конечном итоге, не надеялся только, что Цима станет колоться прямо сейчас. Видимо, удачно я ему на кадык нажал – поперли эмоции-то.
Не спугнуть!
– А ты не сдерживайся, – стал «лечить» я его, как заправский мозгокрут. – Не держи в себе плохого. Выругайся. Хочешь – толкни меня. Только не сильно. Ты вишь, какой здоровый! Не то что я.
Для меня главное – удержать в себе горячего подростка и сдачи не дать. Профессиональной сдачи – как это умеет престарелый ветеран военной службы.
– Нужно мне больно тебя толкать, – проворчал Цимакин. – Много чести.
– Сережа, ты что-то там за горой мне показывал. Я не понял.
– Потому и не понял, что…
И в ступор.
Не знает, бяшка, как мысль закончить! Скажешь «дурак» – можно еще огрести. Сострить бы неплохо, как-нибудь уничижительно, да мозгов не хватает. Короче… что хотел сказать – сами догадайтесь, чай, городские все и типа умные.
Это, к слову, я у Цимы все на лбу прочитал. Но сказал другое:
– Умишком я, наверное, не вышел. Ты это хотел сказать?
Постарался произнести это как можно покладистей, но все равно уловил короткий встревоженный взгляд в свою сторону – не дадут ли по кадыку очередной раз? За невысказанные мысли.
Вроде не собираются…
– Мое дело, что я хотел. – «Батька» постепенно возвращался и припухал заново. – В общем, слушай и не перебивай.
Будто это я его перебил в тот раз!
Впрочем…
– Молчу. Слушаю.
Вновь эпический взмах рукой в сторону горы Гасфорта.
– Там деревня, – порадовал меня Цима свежим географическим открытием. – Хмельницкое. По дороге вдоль виноградников отсюда три километра. Вдоль вон той белой гряды. Видишь?
– Вижу.
– Там будем работать.
Рабо-отать! Маляр-переросток. Не! Шахтер-стахановец в забое.
– А тут?
– А тут все! Уже не надо.
– Почему?
– Потому что!
Чего он темнит-то?
– Послушай, Сергей, – напустил я на себя чрезвычайно серьезный вид, – ты мне можешь полностью доверять. Понимаю, будь… гм… «твоя воля», ты меня и близко к этим делам не подпустил бы. Так?
– А то! Борзый ты больно…
– Вот видишь! Ты одно думаешь, а там, – я многозначительно закатил глаза кверху, – там-то виднее! Не будешь же ты… с ними спорить?
– Та шо я – сказывся?
– Ага! – У меня аж зуд по всему телу пробежал, как у той ищейки, что след почуяла. – Поэтому ты мне кое-что уже можешь объяснить. Прямо сейчас. Ты ведь все равно потом бы мне все рассказал? Так?
– Ну… писля пэршего ступэня… тильки тоды можна…
Ого! Снова «мова»?
И… «сту́пэня»? Это, если я правильно понял украинский, означает «после первой ступени»? Или «степени»?
– А сколько всего… э-э… ступеней? – осторожно спросил я так осторожно, как не всякий сапер будет красться по чужому минному полю.
– Тринадцать, – легкомысленно сдал секретную информацию Цима. – Как и положено. Тринадцать вообще у нас главная цифра!
«У нас», – отметил я про себя. И про мифических «археологов» с неведомой «диссертацией» он мне уже не задвигает. Прогресс!
– А ты… на какой ступени?
– Все! Заборонено! Потом все узнаешь.
– Так ведь не слышит никто! Давай, рассказывай сейчас. Я же никому…
– Дурак?
Неожиданно я увидел страх в его глазах.
Настоящий, неприкрытый. И не такой, когда существует риск всего-навсего получить очередной раз по кадыку. Такой страх, наверное, испытывает мышка за мгновение до того, как кот отгрызет ей башку. Равнодушно и деловито – дабы пожрать…
Даже мне стало жутковато.
– Ты чего?
– Он все слышит! И его не обманешь.
– Кого… «его»?
Цима усмехнулся – как-то горько и, мне показалось, обреченно. Потом достал давешнюю бумажку со своими иероглифами и ткнул пальцем в букву «Я» со зрачком:
– А чей, ты думаешь, это глаз?
– Чей? – почему-то шепотом переспросил я.
Цимакин сложил бумажку и убрал ее в карман:
– Того, кто все видит, все слышит и все знает.
– Дай угадаю! Это… обезьянка, которая убрала свои лапы от глаз, ушей и рта. Правильно?
– Ну-ну. Шути дальше. Смотри только… не дошутись!
Угрозы пошли?
– Все, сдаюсь. Так кто… все видит и слышит?
– Люцифер, – скучным голосом ответил деревенский паренек Сережа Цимакин. – Падший ангел и Владыка ада.
Почему я не удивился?
Глава 23Комиссарский цимес
Помните булгаковского Берлиоза, читающего нотацию поэту Бездомному: «Иисус у тебя получился ну совершенно… как живой, но хотя и не привлекающий к себе персонаж»? Забавно, но эта фраза сейчас не выходила у меня из головы. Одни умники на этом свете катят бочку на Христа, другие – напротив, героизируют Падшего ангела, а на поверку вся их никчемная суета работает в общую кассу, как это ни парадоксально. Они раз за разом, сами того не подозревая, доказывают существование единого бога.