Я вдруг обнаружил, что основная масса присутствующих зачем-то встала на колени, поспешно сам бухнулся наземь. На ногах стоять оставались только трое под перевернутым крестом. «Центровые», как их окрестила бы шпана с моего двора. Слово, надо сказать, имеет у шпаны негативную коннотацию. Как и у меня… по отношению к присутствующим здесь. «Ты что, центровой тут?» – говорил какой-нибудь хулиганистый шкет, и на шпанячьем языке это означало: «А не оборзел ли ты, часом, мил-человек? Как насчет огрести по жбану?»
Однако…
Что-то у меня начинает неконтролируемо зашкаливать уровень неприязни к… «членам моего нового кружка». Причем внешне – без всякого на то видимого основания. Стоят себе люди в балахонах, бубнят, ничего плохого не делают. Разве что со спичками балуются в стиле Арутюна Акопяна, но я же не инспектор МЧС? Даже не преподаватель-организатор ОБЖ!
А то, что они придурки, так то интимное дело каждого.
Центральный из оставшихся на ногах сделал шаг к алтарю. Протянул торжественно руку и взялся за материал, наброшенный сверху. Нагоняя интриги, выдержал секунд десять паузы, потом громко крикнул: «Шемхам! Фораш!» – и резко отдернул ткань в сторону.
Все замерло в гулкой тишине.
Особенно я.
И первой мыслью было: «А нет! Все же основания для неприязни есть…»
Потому что на невысоком помосте, который раньше мне казался просто кучей хлама, ярко освещенная светом только что зажженной люстры, лежала… Тошка.
Тошка?!
Это не галлюцинация?
Распятая звездой и привязанная к столешнице девчонка.
Причем… полностью обнаженная!
То есть абсолютно.
В кристальной пустоте, образовавшейся в моей черепной коробке, я на краю сознания отчетливо услышал, как медленно, по песчинке, по камушку, начинает шуршать моя по миллиметру сползающая набекрень крыша. Усталая, изношенная последними событиями и ставшая от этого не совсем устойчивой в этой беспокойной голове, таскающей в своей истонченной конструкции не одно, а целых два чудо каких гиперактивных сознания, разница между которыми только в номинальном возрасте. Я даже опыт сбрасываю со счетов!
Опыт – слабая помеха для ярости.
А она уже пришла! Как у берсерка – вмиг!
И лицо уже пылало от бросившейся в него крови, когда стоявший справа от центрального Жреца крендель поднял руку и в свете огненных бликов блеснула сталь.
Потом он отбросил капюшон.
И уже в движении… да что там – в полете, на самом кончике молнии, со скоростью света несущейся к этой группе человеческих недоразумений, я узнал его.
Это был… Сеня!
Сеня!!!
Глава 36Аутэм
Как?!
Как она вообще здесь могла оказаться?
На полпути своего стремительного маршрута к идиоту с ножом в занесенной руке я успел совершить две вещи: потерять плащ и озадачиться вопросом: «Как здесь оказалась Тошка?»
Как же так?!
Она что, специально вышла из машины под предлогом посещения бабушки? Красная Шапочка, блин! А где на волка-то нарвалась? Паршивка! Третью вещь еще успел сделать по дороге – оценил ее женские формы, отличающиеся в выгодную сторону даже в такой неудобоваримой позиции.
Гады!
На этом полет и закончился – я и так многое успел сделать за рейс! Только радоваться этому уже было некогда – на пике ускорения врезался в корпус Сени как грамотный лайнбекер сшибается с квотербеком в американском футболе – с хрустом, с намеренным ударом плечом в область солнечного сплетения и захватом торса, с отрывом от грунта обоих и долгим полетом в пространстве, во время которого я сделал четвертую вещь – вспомнил, что у Сени, в отличие от нормального квотербека, все же был еще и… нож в руках! И Сеня просто инстинктивно мог выставить его мне навстречу. Как булавку против жука – сам бы я за него все и сделал: дисциплинированно накололся и… вновь на пятнадцать минут назад?
В том-то все и дело – при ножевых сразу не умирают!
Бывает, что агония длится гораздо дольше пятнадцати минут. И что бы вышло? Помер – отлетел в прошлое на четверть часа, а там – смертельный удар уже получен! Страшно представить, какой цикл образуется.
Какой-какой… вечный!
Вечная агония с бесконечной цепью смертей. Брр! Кошмар.
Вот что меня осенило, покуда мы с Сеней в обнимку летели на битые кирпичи. Я – сверху, он – в качестве моей подушки безопасности снизу.
Хрясь!!!
Нас протащило по полу до самой стены с козлячьей рожей. Хорошо в пристенный ров не свалились, инерции не хватило. Я приподнялся на руках над Сеней и от души врезал ему по уху открытой ладонью. На несколько порядков смачнее, чем давеча воспитывал его в бараках. Сеня дернул головой, припечатавшись о пол, и затих.
Не помер? А хоть бы и помер…
Я вспомнил про нож и на ощупь в полумраке вытащил оружие из ослабевших Сениных пальцев. Странный какой-то, кривой. Формой лезвия на серп похож немного. И увесистый, чувствуется хорошая работа.
Все эти наблюдения – в фоновом режиме.
Главное мое внимание было приковано к хранившей зловещее молчание группе в общевойсковых плащах. Не было произнесено ни слова, не сделано ни жеста, ни шага, ни какого другого признака жизнедеятельности. Дисциплина, однако!
Все стояли, молчали и тупо наблюдали за мной.
Даже Тошка!
Моя прекрасная обнаженная Тошка, которая, оказывается, была в сознании, – повернув голову равнодушно, как мне показалось, смотрела на меня. Отстраненно. Страшная догадка пронзила сознание.
Неужели?..
Я тяжело поднялся с размазанного по полу Сени и на ватных ногах направился к помосту. Двое передо мной, стоящие на коленях, встали как сомнамбулы и дружно расступились в стороны. За ними по очереди волной стали подниматься с колен и остальные. Просто вставали и замирали соляными столпами. В ожидании.
И молчание кругом.
Гнетущее и зловещее.
Их что, нож в моей руке останавливает от нападения? Или что-то другое?
Тошка не отрываясь глядела на меня со странным выражением на лице. А я боялся оторваться от ее глаз, чтобы не смотреть ниже. А вдруг там… кровь? Подцепил лезвием веревку под связанной рукой, волокна на удивление легко поддались разрезу – нож заточен как бритва. Я даже вспомнил, как он называется, разрезая оставшиеся путы: «аутэм». Нож для ритуалов.
Нашли же где-то… твари!
Освободившись, Тошка сразу поджала колени и, обхватив себя тонкими ручками, попыталась спрятать грудь. Я поднял с пола черную ткань и набросил ей на плечи. Как плащ. Она тут же спрыгнула со столешницы, порывисто прильнула ко мне и уткнулась носом в плечо, крупно дрожа всем телом.
Все хранили молчание.
Ежели что – именно сейчас я был наиболее беззащитен!
Но нападения не было. Других действий тоже.
Вселенная застыла, чего не скажешь о процессах, бушевавших внутри меня.
Я чуть наклонил голову.
– Насиловали? – спросил еле слышно в самое ухо, чудовищным усилием воли имитируя спокойствие. – Честно!
Тошка отрицательно мотнула головой, по-детски шмыгнув носом. Остро защемило в груди. Врет? Хоть бы… нет.
Я покосился на главного «центрового».
Как его? Жрец? Дьябло? Одинаково! Сейчас тут еще кое-кому будет очень больно. Ну, прямо… очень-преочень! Душа просит. У меня состояние аффекта, даже суд это во внимание принимает! И у меня… ритуальный нож.
Хотели ритуалов?
Их есть у меня!
Видно было, что «центровой» правильно угадал мой бессловный месседж – он неуверенно повел плечами и еще больше ссутулился, пряча рожу под капюшоном. Ну, это ненадолго! «А сову эту мы разъясним», – как мечтал небезызвестный пес Шарик из «Собачьего сердца».
Мы тоже. Сову…
Я крепко сжал рукоять аутэма. Медленно поднес его к глазам – рассмотреть его захотелось… чтобы себя самого в это время взять в руки. Надо же! Звездочка на гарде, необычная – как заплетенный орнамент из одной сплошной линии. Пентаграмма! А сталь, похоже, из разряда хирургических сплавов. Что там из легирующих? Хром, марганец, кремний. Никель есть наверняка – на лезвии ни намека на коррозию, белое, аж светится в темноте.
Успокоился немного?
Вроде.
Тошка, кажется, тоже дрожать перестала. Но от меня не отрывается.
Я со стуком опустил изогнутый конец ножа на деревянную поверхность помоста.
Громко получилось в тишине.
Стоящее справа тело в плаще заметно вздрогнуло. Дама, надо думать.
– Значит, так, – произнес я вполголоса, но даже сам вдруг услышал эхо от своих собственных слов, такая пронзительная была до этого тишина. – Слушайте меня очень внимательно! И не говорите, что не слышали.
Я заметил, как кто-то в середине дуги нервно кивнул. Непроизвольно. Мол, слушаем, хозяин.
– Ваш кружок Плохишей объявляется закрытым. С этой самой минуты! Отныне вы все, – я медленно кончиком ножа обвел присутствующих, – все забываете об этом гнусном факте вашей биографии. Обо всем, что связанно с этим дьявольским дерьмом. (Опять?) И начинаете новую жизнь. Прежнюю! Ту, которая была у вас раньше. Все, что вы успели натворить, или собирались что-нибудь сделать, включая… этот вечер, – я крепче прижал Тошку к себе, – прощаю. Да! Именно я! И именно «прощаю»! Сейчас только я ваш судья, прокурор и адвокат. А не это чмо!
Лезвие ножа со свистом разрезало воздух, и кончик его, дрожа от возбуждения, указал на центральную фигуру под крестом.
Фигура ссутулилась еще больше.
– Не этот выродок! А я!
От моего выкрика вздрогнула теперь фигура справа. Тоже… дама?
– И если в ваших бестолковых головах, в ваших кувшинах идиотизма осталось еще хоть что-то из серого вещества, то поймете сами, какой шанс вам сейчас дает судьба в моем лице! Больше в вашей никчемной жизни таких шансов уже не будет. Ни-ког-да!
Эпичненько прозвучало, учитывая подвальный антураж, мерцание огня в светильниках и эхо, летающее во мраке от стены к стене. Кто же у них тут художник-оформитель?
– Мне плевать на ваши имена! Мне плевать на ваши адреса. И где вы учитесь, работаете или лоботрясничаете – мне тоже плевать! При желании все это легко узнать. Так не давайте повода появиться этому желанию. Иначе… вам очень не понравится. Сейчас я вас вижу в первый и последний раз. Включая присутствующих здесь Цимакина и Смирнову. Слышите? Черномор с Кикиморой? Два разнополых имбецила – в технаре я вас больше не желаю наблюдать. Отчисляйтесь. И не дай бог вам, ушлепкам, появиться впредь в поле моего зрения! Лучше не испытывайте судьбу на прочность. Не рискуйте.