– И это делается с помощью пули?
– Да, с помощью пули. Но я бы не стал этого делать. Я бы предпочел иной способ.
– Какой же?
– Я бы предпочел, чтобы эти люди сами наложили на себя руки.
– А если они откажутся?
– Они не посмеют отказаться. Когда они поймут, что я их пощадил, они сами прибегут ко мне умолять о смерти.
– Вы думаете, они захотят умереть?
– Это – единственный способ избежать всеобщих упреков. Когда один человек убивает другого, само преступление словно бы уходит в тень – словно бы тьма уходит с лица земли, чтобы растворить в себе кровь и грязь этого убийства.
– А если они не захотят умирать?
– В этом случае я стану их палачом. И это будет их самая великая победа – победа над самим собой, над своим сознанием, которое они поработили.
– Тогда я восхищаюсь вашим благородством, ваше превосходительство! – Поручик низко поклонился. – Вы бросаете им вызов, и вы победите.
– Я никогда не бросаю вызовов. Я всегда предлагаю капитуляцию. И они сами прибегают ко мне, умоляя об этом.
– Вы – святой! – воскликнул восхищенный поручик.
– Не знаю, святой ли я, но человек я, безусловно, хороший.
Тася Аркадьевна потеряла нить разговора. Ей нужно было дальше по делам, командировка не могла ждать, но поручик так трогательно и так хорошо рассказывал про свою страну, про ее великие стройки, про ее героическую историю, что она не устояла: с удовольствием приняла из его рук бокал, залпом выпила вино. Подумав, она снова наполнила бокал и протянула поручику.
– За нашу великую страну! – сказала она.
– За великую страну! – повторил поручик, принимая бокал.
– Да, за великую страну! – поддержал Великий Магистр.
Они выпили.
Поезд остановился. Тася Аркадьевна сходила за вещами, поручик предложил Магистру партию в шахматы, и они вышли в коридор.
Там было людно. Кто-то разговаривал, кто-то храпел. Поручик снял со стены карту России с отмеченными на ней местами расположения боевых частей белой эмиграции, расчертил ее под шахматную доску, и они стали играть.
Он оказался неплохим игроком. Он играл с азартом, был умен, хорошо чувствовал ситуацию. В партии шли сложные позиционные бои. Масоны защищали страну, нападая на противника, и при этом старались не ввязываться в непосредственные боевые действия. Белая армия пыталась перейти в наступление, но не могла – противник был организован, маневрировал, располагал большими силами, и в открытом бою белым с ним не справиться. На фронте наступило затишье. Масоны уходили в глубокие рейды по тылам противника, уничтожали склады, центры связи, уничтожали мелкие отряды, а также вели разведку, доставая стратегические запасы противника, вскрывали его планы, сливали ему информацию.
Однако противник тоже не сидел сложа руки. Он провел несколько успешных диверсий на территории белой эмиграции, и одна из них чуть не стоила Масону жизни. Русский эмигрант, который работал на белую контрразведку, смог добыть чертежи очень важного военного секретного оружия, которое разрабатывалось в России в 20-х годах, и по этим чертежам противник и провел свою собственную диверсию, почти уничтожив поезд с Масоном и его ближайшими соратниками.
Они играли в шахматы, и за окном поезда мелькали леса, дачи, перелески, весенние разливы рек, низкие и свежие облака.
Поручик был превосходен. Он играл как хороший шахматист: тщательно, расчетливо, без суеты. Он учитывал все возможные варианты, он был полон неожиданных и изящных ходов.
У Таси Аркадьевны уже начинала болеть голова от бесконечной игры в шахматы, но оторваться от этой игры она не могла. Равнодушие постепенно покидало ее, и ее все больше интересовал и поражал внутренний мир поручика, его мысли, его рассуждения. Наконец, она не выдержала и спросила:
– Скажите, господин поручик, вы действительно верите, что все происходящее в нашей стране – не случайно? Что это все было предопределено? Что революция – это возможность изменить судьбу?
Поручик взглянул на нее и ответил с тонкой усмешкой:
– Вы задали мне вопрос, на который я не могу ответить. Вернее, могу, но только отчасти. Я могу попытаться сформулировать другой вопрос: что вы, конкретно вы, понимаете под словом «судьба»?
– Это то, что предначертано.
– Нет, сударыня. Это то, что случается. Случаются события, но не просто события, а – знаки. То, что мы считаем событиями, на самом деле – лишь знаки. Огромные, могущественные знаки, но – знаки.
– И что же эти знаки говорят?
– Многое. Иногда они говорят правду, иногда – ложь. Как карта, которую тасуют неумелые картежники. Как стеклышко в калейдоскопе. Как взгляд сквозь увеличительное стекло.
– И что же это за знаки?
– А это зависит от того, кто смотрит. И от того, что он ищет.
– Вы полагаете, существует некий скрытый смысл во всем?
– Не столько смысл, сколько следы смыслов. История – это бесконечное возникновение Всеобщих Имен. В начале было Слово, и вслед за ним возникло Все, и Все начало Быть – иначе говоря, возможность Всего. Все и Ничто, иначе говоря, Бог. Но что означает слово «Бог»? И означает ли оно вообще что-нибудь?
– Если я вас правильно понимаю, вы верите, что Бог существует?
– Я верю, что Он есть.
– Но лично вы Его видели?
– Как можно видеть то, чего нет?
– Но вы же понимаете, что видеть – это еще не все. Надо уметь видеть знаки, понимать, что они значат.
– По-моему, вы сами не понимаете, о чем говорите. Всеобщие Имена – это знаки. А знаки, как вы сказали, создаются человеческим сознанием. Поэтому, видимо, прежде, чем обращаться к Богу, следует как следует изучить себя. Понять, Кто Ты, прежде чем обращаться к Нему.
– Вы что же, считаете себя христианином?
– А вы?
Девушка улыбнулась.
– Знаете, обычно люди, которые обращаются к Богу, называют себя христианами. Впрочем, я не настаиваю.
– Хорошо. Если вы не считаете себя христианкой, тогда кто вы?
– Скорее, язычница.
– Как интересно! – воскликнул поручик. – Позвольте вас спросить, мадемуазель, кто ваши родители?
– Я из рода Рюриковичей. Дед был князем. Отец – генерал-лейтенант, военный.
– А что означает ваше имя?
– Не знаю. Оно означает «полет стрелы». Или «полет сокола». Иногда – «парящий над гнездом кукушки».
Тасе Аркадьевне нужно было дальше по делам командировки. Ее ждали Тулуза, Болонья, Милан. Она сошла, и масонский поезд стал безмолвен.
Только в Марселе, куда поезд прибыл ночью, ложа пополнилась вновь прибывшими. Прибыл из Парижа мистер Самуэль Гарнет, которого в России звали Сергеем Петровичем. Приехал мистер Альфред Дуглас, которого в России тоже звали Сергеем Петровичем.
В Марсель мистер Самуэль приехал на автомобиле, чтобы на месте ознакомиться с работой масонских лож и наметить план работ. Мистер Гарнет, говоривший по-русски, с удивлением узнал, что ложа, в которой он намеревался работать, называется Великой Ложи России. Узнав это, он встревожился и хотел уже выйти из ложи, но мистер Дуглас успокоил его, объяснив, что ложа еще не вполне собрана и что, кроме мистера Гарнета, в ложу могут войти другие лица, которых назначит мистер Гарнет.
В этот же вечер мистер Гарнет поехал в русский квартал Марселя. Он заехал в русскую православную церковь, чтобы осведомиться о числе членов русской ложи. Ему сообщили, что в ложе состоят двадцать три человека, из которых трое уже являются членами, а двадцать являются новопришедшими.
– Хорошо, – сказал мистер Гарнет, – эти двадцать три человека и будут основой ложи на первое время. Сколько из них женщин?
– Ни одной, сэр.
– Очень хорошо, – сказал мистер Гарнет, – это исключает возможность каких бы то ни было скандалов. Молодцы русские! – добавил он, улыбаясь.
Он видел женщин на некоторых собраниях, но не обращал на них внимания, как на женщин. Ему сообщили, что ложа пользуется большой популярностью в городе, и это заставило его призадуматься.
– Я вижу, у вас в России любят масонство, – сказал он задумчиво.
– Очень любят, – ответил Великий Магистр. – А вы?
– Я не очень, – так же задумчиво сказал мистер Гарнет. – Кажется, я слишком стар для этого.
– Для чего именно?
– Для этого, – ответил мистер Гарнет, обвел взглядом ложу и повторил: – Для этого.
И вышел.
Любовница Карла Готта
Как-то раз, едучи в поезде из Праги в Берлин, я познакомился с молодой немкой. Я вошел в этот поезд на пражском главном вокзале и уже успел угнездиться в кресле возле окна, когда она появилась в купе – высокая, словно коломенская каланча или же коломенская колонна, вызывающе накрашенная, в длинном пальто из очень светлой палевой замши и точно таких же перчатках. В первый момент ее красота показалась мне грубой, а взгляд – неприязненным. Она села напротив меня и раскрыла книгу, немедленно погрузившись в чтение. Мы находились в сидячем купе на шесть человек, где три кресла и еще три кресла расположены визави. Четыре кресла остались пустыми. Я не сразу расшифровал немецкое название книги, которую она держала в руках (перчатки она позабыла снять). Но потом понял, что она читает Кафку, «Описание одной борьбы» – мое любимое кафковское сочинение. Я спросил ее, что она думает об этой повести, и мы разговорились. Поезд еще не успел пересечь чешско-немецкую границу, когда разговор наш сделался неожиданно откровенным. Она поведала мне, что является любовницей Карла Готта, старого короля чешской поп-музыки. Типа у них укромный романчик, и она время от времени наведывается в Прагу, чтобы поужинать, прогуляться и позаниматься сексом с этим знаменитым стариком. В момент нашего знакомства она возвращалась домой после такой вот любовной поездки. Самой ей было лет двадцать. Имя певца она произносила именно так, как я написал, – Карл Готт. Вообще-то его звали Карел, этого чешского немного приторного певца. Впрочем, даже очень и очень приторного певца, но сахар ничуть не сбивает градус его гениальности. Фамилия этой девушки означала, в переводе с германского, масте