Шесть месяцев назад я спокойно сидел в своем кабинете — в достаточной степени удовлетворенный всем человек без особых проблем. Если память мне не изменяет, в тот день я занимался небольшим вопросом, касавшимся повышения Кредитной Значимости местного водопроводчика. Моя работа как раз и состоит из подобных случаев. Для того чтобы с ними справляться, достаточно иметь минимум здравого смысла плюс несколько лет опыта. Шесть месяцев назад я не считал свою работу тяжелой, но шесть месяцев назад я еще не повстречался с Руфь Вильерс. Собственно говоря, я до сих пор не видел ее в лицо, хотя очень хотел бы...
Водопроводчик в безукоризненно чистой спецовке сидел напротив меня и машинально мял в руках свою кепку, словно пытался отжать из нее воду.
— Мой доход за прошлый год, мистер э-э-э... — он взглянул на табличку на моем столе, — мистер Арчер, составил одну тысячу триста семьдесят кредиток.
Вид у него был несколько обиженный. Они все так выглядят. Стандартный прием моего типичного посетителя — этакое безнадежное выражение лица, как будто он один обречен на бедность в мире изобилия.
— Вы полагаете, вашу Кредитную Значимость надо повысить? — спросил я, прекрасно зная, что именно так он и полагает, но шесть месяцев назад мне еще доставляло удовольствие наблюдать, как люди вымучивают из себя ответ.
— Да, — ответил он робко и в то же время агрессивно, словно загнанная в угол овца.
Я придвинул к себе его дело, раскрыл и нарочито неторопливо надел очки. Насчет дохода он был прав. Черным по белому — 1370 кр. В полном соответствии с документами Налогового Управления.
Я взял шариковую ручку и еще раз пересчитал сумму.
Значимость по заработку, соответствующая
годовому доходу, увеличенному на 50 % …………………………… 2055 кр.
Основная Индивидуальная Значимость
( «Право по рождению») ……………………………………………………… 600 кр.
Итого: 2550 кр.
Похоже, у этого маленького нервного водопроводчика действительно есть основания. Придется передвинуть его сразу на две ступени до Кредитного Уровня Общественной Значимости в 2500 кредиток. Должно быть, он надрывался весь год, бедолага, и теперь хочет получить что-то вроде вознаграждения в виде повышения статуса.
— Разберусь, — пообещал я. — Мы вам сообщим. Следующий!
Я нажал кнопку на столе, лишая его всякой возможности сказать что-нибудь еще. Он пятился до самой двери, будто я какая-нибудь королевская особа. Но вместо следующего посетителя, запыхавшись, вбежал мой секретарь Эклес.
— Мистер Арчер, несчастный случай! — произнес он, переводя дыхание.
У нас подобные вещи случаются чуть ли не каждый день, но Эклес до сих пор не мог к этому привыкнуть. Он панически боялся вычислений по заявкам на повышение и, может быть, поэтому все еще служил у меня клерком вместо того чтобы самому управлять таким же районным отделением.
— Давайте его сюда, — сказал я спокойно, ожидая увидеть перед собой какого-нибудь убитого горем пенсионера, желающего получить аванс на похороны жены. Сюда часто приходят скорбящие родственники, назойливо добивающиеся выплат, но, как мы с Эклесом порой говорим в шутку: «Скорбь — понятие относительное», — и каждый случай разбирается и оценивается по строгим правилам. Горестные слезы далеко не всегда застилают человеку глаза настолько, чтобы он не смог разглядеть личной выгоды, и, как правило, чем больше слез, тем больше из нас хотят вытянуть.
— Э-э-э... Этот случай связан не со смертью, мистер Арчер, — пояснил Эклес. — Это заявка по настоящему несчастному случаю. Близких родственников нет. Только этот парень... Зовут Джек Гриффитс. Друг заявительницы.
— О господи! — С секунду я соображал. — Ладно, давай его сюда.
Надо же, чтобы именно сегодня, когда Форбс может приехать с минуты на минуту, поступила заявка по несчастному случаю!
Форбс, я должен пояснить, — это наш региональный директор. Его работа, которой, я полагаю, он очень доволен, заключается в том, чтобы ездить по управлениям своего округа и устраивать служащим тяжелую жизнь. Любимое его занятие состоит в перекапывании служебных дел чуть ли не с увеличительным стеклом в поисках доказательств, что, скажем, я, будучи излишне сентиментальным, потратил из государственных фондов больше, чем полагалось...
Здесь, поскольку, я думаю, не все знакомы с принципами работы Департамента Общественной Значимости, необходимо объяснить подробнее.
Например, человек ложится в больницу, и ему предстоит дорогостоящая операция. Возникает очевидный вопрос: стоит ли пациента лечить, исходя из ценности, которую он представляет для общества? Больница высылает мне заявку с указанием сметной стоимости операции. Я связываюсь с Национальным Банком и узнаю, что пациент имеет на сегодняшний день сбережения в сумме, например, 2000 кредиток. Затем я проверяю по своей картотеке и выясняю, что Кредитный Уровень Общественной Значимости пациента оценивается, например, в полторы тысячи кредиток. Следовательно, ценность этой личности для общества равняется 3500 кредиток. Ни больше ни меньше.
Много лет назад, еще в двадцатые годы, существовала Национальная Служба Здоровья, и все докторские и больничные счета оплачивались государством. Были и другие социальные выплаты: пособие по безработице, пенсия по старости и т. п. Другими словами, людей активно поощряли проводить время в больницах или вне работы по разным причинам и совсем не заставляли делать собственные сбережения на период после прекращения трудовой деятельности.
Оппозиционеры порой утверждают, что мы, мол, стоим за выживание наиболее пригодных, но мы предпочитаем относиться к Дарвинистской системе как к системе, дающей каждому справедливый шанс в полном соответствии с его способностями.
Это красивая система, просто идеальная для нашей страны, где все теперь принадлежит государству, в отличие от других, менее прогрессивных стран, которые я мог бы назвать. Единственная личная собственность у нас — это КУОЗ и накопленные сбережения в Национальном Банке. В случае смерти сбережения переходят государству.
Теперь вы понимаете, что я имею в виду, когда говорю об искушении проявить излишнюю симпатию, подстерегающем нестойкого Офицера-Оценщика.
...Так вот, входит друг заявительницы, этот Джек Гриффитс. Выглядит весьма встревоженно.
— Чем могу вам помочь, мистер Гриффитс? — спрашиваю я официальным тоном.
— Дело не во мне, — замямлил он. — Моя подружка Руфь... Руфь Вильерс. Несчастный случай...
— М-м-м. Строго говоря, я уполномочен иметь дело только с заявителем лично. Иначе все мы с легкостью тратили бы чужие деньги, разве не так? Вам придется отвести меня к ней. Вы должны понимать, что эти вещи нужно делать по правилам.
— О господи!
Он, бедняга, был просто убит моими словами. Я представил себе эту Руфь Вильерс с переломом обеих ног в какой-нибудь далекой больнице, лишенную возможности получить медицинскую помощь в объеме большем, чем самый элементарный уход, до тех пор, пока не будут выполнены формальности. В таких случаях я порой думаю, что систему следовало бы чуть смягчить, позволив каждому резервный кредит, например, в 200 кредиток.
— Ну и где она? — спросил я.
Он прикусил губу, мучаясь от неуверенности.
— Вы не можете с ней увидеться, — сказал он наконец. — На старой шахте Уил Пентайр произошел обвал. Думаю, Руфь в порядке, но я не смог к ней пробраться. Она должна быть почти у поверхности: там большая камера с гранитными стенами. Они не могут обрушиться. Но весь входной тоннель рухнул, и она осталась внутри.
Так началась эта история с Руфь Вильерс, и, как другие запутанные проблемы в нашем деле, она на первый взгляд казалась простой. Требовалось съездить на шахту Уил Пентайр — заброшенные разработки около Камберн-Редрута — и быстро провести экспертную оценку ситуации. Затем решить: оправданно или неоправданно будет откапывать оставшуюся там девушку. Очевидно, я был вправе отнести ее друга к «ближайшим родственникам».
Двумя часами позже мы с Джеком Гриффитсом, оба в тяжелых пальто, стояли у входа в шахту, прячась за поднятыми воротниками от злого ветра. И почему это раньше для копей всегда выбирали такие заброшенные места? Когда я вижу эти почерневшие печи, разбросанные тут и там среди унылых холмов, то всегда представляю себе угрюмых корнуольцев, с извращенным наслаждением выгрызающих из земли олово.
По сравнению с другими шахтами Уил Пентайр была не особенно велика. Место спуска обозначалось сгнившими останками сарая и ржавой узкоколейкой, что подходила к крутому склону холма и исчезала под грудой обвалившегося камня.
— Мы тут гуляли, — с напряжением в голосе пояснил Гриффитс, завороженно глядя на камни. — Раньше тоже часто здесь бывали, ходили по тоннелю почти до середины холма... Руфь побежала вперед, я — за ней. Я слышал ее смех далеко впереди, но потом ударился о подпорку...
Он продолжал рассказывать дальше. Как, подгнивая с годами, крепь сдвинулась и затрещала. С потолка упало несколько камней, и почти сразу за ними последовала ревущая лавина. Он едва успел отскочить.
В голосе его слышались горькие нотки, и я чувствовал, что он осуждает себя. Как будто думает, что должен был сделать что-то еще, а не просто спастись и броситься за помощью. И говорить ему, что он действовал единственно верным в такой ситуации образом, было бесполезно: он убедил себя, что в чем-то виноват.
Короче, произошел обвал, и где-то там, в заваленной шахте, осталась Руфь Вильерс, возможно живая и здоровая, но в двухстах ярдах от входа в шахту. Обвал казался значительным: по голому склону холма проходила длинная полоса осевшей земли.
Гриффитс разглядывал меня широко раскрытыми глазами, ожидая решения, которое будет означать жизнь или смерть его подружки.
— Вы можете что-нибудь сделать? — спросил он наконец.
Я уже проверил Руфь Вильерс по картотеке Общественной Значимости и установил, что ее Кредитный Уровень равен 1200 кредиткам. Ей было всего семнадцать лет. Работала она в Южно-Восточном Сельскохозяйственном Центре в должности всего шестой категории, и поэтому годовой доход ее составлял только 400 кредиток. Следовательно, значимость по заработку (доход, умноженный на 1,5) равнялась 600 кредиткам, плюс еще Основная Индивидуальная Значимость в 600 кредиток. За 1200 кредиток, может быть, что-то и удастся сделать.