— Это выгодный брак, сын. Деньги идут к деньгам, ты знаешь это. Сумукан-иддин один из богатейших людей города. Твою невесту зовут Иштар-умми.
Кажется, отец говорил еще что-то. Пальцы хрустнули в суставах. Адапа спрятал их за спину. Иштар-умми. В посиневшем проеме распахнутой двери зловеще горели знаки ее имени. С улицы донеслись неясные звуки, затем юноша отчетливо услышал стук копыт, приветственные возгласы, возбужденные голоса, смех.
— Что там? — машинально спросил Адапа.
— Приглашенные на помолвку. Все принадлежат нашей семье, — ответил Набу-лишир, и тут же, раскрыв объятия, пошел навстречу гостям, шумной толпой влезающим в дверной проем.
— Вина гостям! — крикнул Набу-лишир, ни к кому не обращаясь.
Тут же у него за спиной выросли рабы с кувшинами и чашами.
Неожиданно Адапа понял, что попал на чужой праздник. Это не его радость! Он не желает никаких помолвок!
— Я вхож в тот дом, — обнимая и похлопывая его по спине жирной ладонью, говорил писец визиря, двоюродный брат Набу-лишира. — Она красавица, поверь мне. Я много раз ее видел.
— Кого?
— Э-хе, да ты болен, что ли? Я о невесте твоей говорю, — сказал родственник.
— А, да, да. Отец! — крикнул Адапа. — Я устал. Хочу отдохнуть.
— Ну, так и ступай к себе, — отозвался судья… — Я пришлю за тобой.
Адапа оставил галдящую компанию и быстро пошел через вереницу комнат, стискивая зубы, чтобы не разрыдаться.
«Ничего не понимаю, — говорил он себе, ничего. Минуту назад я был счастлив. А теперь-то что мне делать?»
О, Ламассатум! Желтое платье, прямая спина, вот она несет на голове чашу; в профиль она похожа на маму.
Дворец бурлил. В дни новогоднего праздника все было не так, изменялось, простые вещи приобретали новые черты. Адапа со своим несчастьем не вписывался в общую картину радости. Мрачнее тучи, вошел он в дворцовые ворота, ни на что не глядя, проходил насквозь великолепный комплекс.
В Доме табличек никого не было. Полутемные комнаты, непривычно пустые, казались больше. Он вошел во внутренний двор. В глаза ударило солнце. Учитель сидел в тени пальм, что-то вычерчивая палкой на песке.
— Приветствую тебя, — сказал Адапа.
Старик не отозвался. Юноша встал рядом. Под ногами развернулась карта созвездий, он узнал шумерские знаки. Тень его лежала бесформенной синей кляксой. Острая палка старика поставила знак «саль» — женщина — как раз там, где было сердце Адапы. Черная старая собака лежала неподалеку, вытянув лапы, и ветер засыпал ее песком.
— Отойди. Ты мне застишь солнце, — сказал учитель. Адапа отшатнулся. — Сегодня пятое нисанну. Царь сейчас в храме, — продолжал старик. — Его ударят по лицу. Как каждый год. Это ничего. Надобно, чтобы хоть раз в год кто-то давал оплеуху. У других-то и дня без этого не проходит.
Адапа невольно оглянулся. Собака поднялась и поплелась к нему.
— Достала-таки тебя рука отца, — не меняя выражения лица, сказал старик.
— Не понимаю, что теперь делать, — отозвался Адапа, сглатывая горький, судорожный ком.
— Исполнять его волю, конечно.
Собака подняла тяжелую лобастую голову и неуверенно помахала хвостом. Юноша поглядел в ее слезящиеся глаза с рыжими тусклыми радужками.
— И пожертвовать собой, — Адапа закусил губу.
Старикан предпочитал плыть по течению — что ему до воли!
— Всегда приходится чем-то жертвовать, — кряхтя, отозвался учитель.
— Но я не хочу, — возразил Адапа. — К чему дурацкая свадьба? Я не жажду ее. Это моя жизнь. Откуда отцу знать, что для меня лучше?
— Тогда иди против отца.
Адапа опешил. Учитель поднял, наконец, лицо. Яркий свет выявил сотню морщин. Старик улыбался. Адапа покачал головой.
— Я так и думал, — сказал старик.
— Все очень глупо.
— Да, такова жизнь.
— Ты же мудрец, а говоришь такие затертые фразы.
— Мудрец — ты, сынок. А я — человек опытный. Не гонись за красотой слова. Она — в простоте.
Они говорили о науках, о жизни. Голос учителя успокаивал. И Адапе даже показалось, что не все так плохо. Ближе к полудню стало по-настоящему жарко, и он проводил старика в классную комнату, где было прохладно и сумеречно, а на чистой циновке разбросаны подушки. Раб-африканец вошел с кувшином в руках. Адапа попрощался со стариком.
Солнце ослепило. Порывы ветра сдували с глиняных плит мелкие песчинки и они, на мгновение образовав пыльное облачко, тут же опадали. Адапа быстро миновал двор. В прихожей не горел светильник, он ударился о порог и зашипел от боли. Рванул входную дверь — яркий свет. Ламассатум стояла, небрежно свесив руки вдоль тела. Ее ягодицы и острые лопатки прижимались к стене — теплым кирпичам, вымазанным известкой цвета неба. Какой-то шутник посадил на голубом фоне отпечаток грязной ладошки, и он, как корона, венчал ее нежную макушку.
Волосы были в беспорядке разбросаны по плечам. Голая ступня опиралась о стену, на колене натянулось платье, обрисовался треугольник между ног. Адапа увидел все в одно мгновение, а потом точно время пошло по-иному, он медленно приближался, расцветая улыбкой, а она лениво убирала волосы от лица.
— Это ты, — сказал он.
— Я, — еле слышно отозвалась Ламассатум.
— Не может быть.
— Почему? — она пожала плечами и исподлобья взглянула на Адапу, от чего его сердце зашлось в бешеном ритме.
— Во сне я вижу тебя чаще, чем наяву. Я даже почти поверил, что ты — сон.
— Значит, я тебе снилась? — Ламассатум рассмеялась.
— Каждую ночь, — ответил Адапа, приближаясь к девушке. — Я хотел сказать тебе об этом.
— Я видела, как ты входил сюда.
— И ты все это время стояла здесь? — брови его поползли вверх.
— Я ждала тебя, — она кивнула.
— Два потерянных часа! О, боги. А где твой кувшин?
Ламассатум передернула плечами, зазвенели ожерелья.
— Мне пора идти, — сказала она. — Меня ждут.
— Кто тебя ждет? — Адапа схватил ее за руку и привлек к себе. Ощутил прикосновение ее маленькой груди. — У тебя есть муж?
— Нет, — она оттолкнула его. — Нет! Я только хотела спросить.
— О чем?
— Это правда?
— Что? — Он снова потянулся к ней.
Она отступила.
— Ты сказал, что я красива, помнишь? И что служанки завидуют мне.
— Ламассатум, — он потер ладонью горло, не отводя глаз от ее лица. Она щурилась. — Ты самая красивая девушка во всем Вавилоне, Я хочу, чтобы ты знала об этом.
— Спасибо.
— Ты уходишь?
— Да.
— Когда я тебя увижу?
— Не знаю.
— Тогда вот что, — он зашептал, едва переводя дух. — Сегодня, как зайдет солнце, на Пятачке Ювелиров. Придешь?
— Нет.
— Я буду ждать.
— Я не приду.
— Я все равно буду ждать. Каждый вечер. Слышишь меня?
— Слышу.
— Я не хочу терять ни одного дня.
Она повернулась и побежала, придерживая ладонью ожерелья. Адапа точно вынырнул из-под воды. Вокруг снова были шум и дворцовая суета.
Глава 15. КОРАБЛИ И НОЧНЫЕ ПАВЛИНЫ
В ярких лучах солнца искрилась река. Небо отражалось в каналах. По дорогам, ведущим в город, тянулись повозки — тысячи людей стремились в Вавилон. Лежали прозрачные тени в серебряной пыли под ногами пальмовых рощ. Величественная Дорога процессий, зубцы стен, Ворота Иштар, отливающие синевой изразцов, ожидали прибытия Набу.
Толпы народа стекались сюда. Гвардейцы стояли в двойном оцеплении. Вдали показалась роскошная процессия. На верблюдах, украшенных цветами и лентами, сидели жрицы в тонких накидках и жрецы. Рабы белой стройной толпой следовали за лазоревыми покрывалами с золотой бахромой по краям, звоном колокольцев, и верблюды гордо несли на длинных шеях свои уродливые головы. В руках рабов были одежды и знаки бога.
Кружась под музыку, двигались танцовщицы, и их украшения искрились, точно каждая из них капризной рукой рассыпала золотые монеты. Белые быки тащили большую повозку, в которой лежала кедровая статуя Набу в золотой маске. И снова шли рабы и танцовщицы.
С приближением процессии шум толпы усиливался. Теперь он напоминал шум морского прибоя. Звук то откатывался к задним рядам, то возвращался, разрастаясь, заглушая команды начальников гвардейцев. Солдаты в оцеплении страдали от жары. Металлические доспехи раскалились, плоские бронзовые шлемы блестели на солнце. Командиры с мечом у бедра прохаживались вдоль цепей. Было шестое нисанну. От зноя лопалась земля.
Сумукан-иддин бродил по дорожкам сада. Под подошвами скрипел ракушечник. Он, конечно, поступил правильно. Рано или поздно это все равно пришлось бы сделать. Он тщательно подыскивал подходящую семью и остановил выбор на доме судьи. Набу-лишир богат, как жрец. Он и сыну своему прочит блестящую карьеру при дворце. И ведь так, забери его чума, и будет! Все будет хорошо, все только ради Иштар-умми.
Меж стволов мелькнуло женское платье. Солнце бесилось в мятущихся пальмовых ветвях. Стволы были как шкура леопарда. Но вот завитые локоны не могли им принадлежать. Сумукан-иддин остановился, сцепив за спиной руки. Почему женщины носят такие тонкие платья?
Сара рвала цветы. Она его не видела, или только делала вид, что не замечает любующегося ее грацией и стройной фигурой мужчину. Птицы оглушительно орали. Сумукан-иддин стоял, широко расставив ноги, покачиваясь с мыска на пятку. Солнце ослепляло. Он щурился. Потер глаза большим и средним пальцами. Никого нет, только леопардовый сад.
Сумукан-иддин тряхнул головой и быстро пошел к дому. В спальне было прохладно. Солнечный свет дробился и падал на пол. Порхала золотая пыль. Он подошел к столу, уставленному сосудами из серебра. В дальних дорогах ему приходилось вести жизнь аскета, но, находясь в своем доме, Сумукан-иддин позволял себе роскошь. Ему это нравилось. Нравились контрасты.
Он налил в кубок армянского вина. За это вино пришлось заплатить цену племенного жеребца, но оно того стоило. Душа была неспокойна. Он чувствовал, что сын судьи — его, Сумукан-иддина, опасность. Он хотел позвать арфиста, но передумал и вышел из спальни. Сара быстро шла навстречу. Цветы куда-то исчезли, и теперь в ее руках были сандалии Иштар-умми. Аравитянка улыбнулась и хотела пройти мимо, но он остановил.