ову и обнаружил, кому они принадлежат. В коридоре стояла та самая девчонка, о которую я чуть не споткнулся на лестнице в первый день после каникул. У нее были веснушки и светло-каштановые волосы до плеч, заправленные за уши. И куртка защитного цвета – точно такого же, как мой рюкзак.
– Я не хотела… – Девчонка протянула руку, чтобы помочь мне встать. – Больно?
– Нет, – отрезал я и поднялся самостоятельно. – Но вообще это ты виновата. Открыла дверь прямо перед моим носом.
– Ну извини, я же не знала, что ты как раз собрался выйти, – искренне проговорила она. – Ваш учитель остановил меня во дворе и сказал, что оставил тебя после уроков, но теперь ты уже можешь идти.
– Оставил после уроков! – воскликнул я.
Я собирался уже сказать, что меня никогда в жизни не оставляли после уроков, но тут сообразил, что это хорошая отговорка, чтобы не объяснять, как я на самом деле оказался в подсобке.
– А почему он сам за мной не пришел? – спросил я.
– Он не сказал. Наверное, куда-то торопился. Кажется, у него заболели уши, – девчонка взглянула на меня с любопытством. – Я не знала, что кого-то оставляют после уроков в подсобке. Что ты натворил?
– Ничего, – сказал я, но тут же сообразил, что надо что-то придумать. – Ну, то есть я выбросил в реку все школьные принадлежности. Все учебники, карандаши, ластики… Наверное, учителю это не понравилось.
– А зачем ты их выбросил? – удивилась девчонка.
– А низачем. – Я отвернулся, чтобы она не догадалась по лицу, что я вру. – И вообще, это не твое дело.
– Ну ладно. – Девчонка пожала плечами.
Мне вдруг стало не по себе. Отцовский голос в школьном коридоре, странное поведение учителя, любопытный девчонкин взгляд, моя ужасная одежда – все это слепилось у меня внутри в ком, который давил на желудок, словно камень. В животе неприятно защипало, щеки запылали. Мне захотелось поскорее уйти, поэтому я схватился за рюкзак и развернулся:
– Мне пора, увидимся, – бросил я девчонке и с беспечным видом направился к вешалке.
– Эй, подожди! – крикнула она.
Я надел куртку и направился к лестнице, но как только девчонка пропала из виду, поскакал вниз через три ступеньки. На половине лестницы я оглянулся и обнаружил, что девчонка не отстает. На школьном дворе я притворился, что не замечаю ее. На спортплощадке запрыгнул на бревно и побежал к другому его концу. Схватил с земли камень и хотел попасть им в мусорку, но камень отскочил от стенки мусорки, словно в насмешку. Краем глаза я видел, что девчонка все еще меня преследует. Я подбежал к воротам и свернул на тротуар. И заметил, что на школьном заборе наклеены три объявления. Я узнал их с первого взгляда. Отец и тут постарался. Я торопливо сорвал их и сунул в карман. Девчонка, к счастью, ничего не заметила.
– Подожди, – крикнула она, догоняя меня.
Она решительно пошла рядом со мной, я продолжал делать вид, что она пустое место.
– Скажи что-нибудь, – попросила она. – Что угодно.
Я не понял, что она имеет в виду, продолжил идти молча и через некоторое время свернул на тропинку, ведущую в лесок. Девчонка шла за мной. Я не хотел, чтобы она узнала, где я живу, тем более сейчас, когда на каждом углу развешаны объявления с моей фотографией. Надо было как-то от нее отделаться. Я решил, что выполню ее просьбу – скажу что-нибудь дурацкое, она испугается и оставит меня в покое. Я повернулся, но в голову мне не пришло ничего, кроме отрывка из книжки, найденной недавно на антресоли, когда я так устал, что не было сил спуститься в комнату за газетой.
– Тук-тук, кто там, я принес заметку про вашего мальчика, – выпалил я прямо девчонке в лицо, глупо кривляясь, потом развернулся и пошел дальше.
Но девчонка не испугалась, а, кажется, даже обрадовалась.
– «Дядя Федор, пес и кот», – объявила она. – Эдуард Успенский. Книжка вышла в 1974 году, как раз когда «Абба» победила на Евровидении. Там, правда, было чуть подлиннее. А скажи еще что-нибудь!
Какой еще Успенский, подумал я, но спросить постеснялся. Зато «Аббу» я знал. У отца были их диски. Иногда перед отъездом он ставил их песню Money, Money, Money и приплясывал под нее, держа обеими руками торшер, как микрофон. Я прыгнул на поваленное дерево, прошел по нему и соскочил с другой стороны.
– Тук-тук, меня зовут Альфред, и я – хозяин этого леса. Альф-РЕД! – выкрикнул я, подхватив с земли шишку.
Я хотел закинуть шишку подальше, но она ударилась о сосновую ветку и упала к моим ногам. Я пнул ее в заросли мха и снова повернулся. Девчонка смотрела на меня разинув рот.
– Эй, ты чего?
– Нет-нет, ничего, – пролепетала она и попятилась, развернулась и бросилась бежать.
Глядя в ее удаляющуюся спину, я подумал, что впервые за долгое время со мной заговорил нормальный человек, а я нес какие-то глупости и напугал его. Теперь девчонка, конечно, сочтет меня идиотом и не захочет больше общаться.
– Ты куда? – крикнул я ей вслед. – Пошли вместе?
– Не пойду, меня ждут дома, – отозвалась она. Добежав до дороги, она еще раз повернулась и крикнула: – А прическа у тебя дурацкая!
Болезнь
Всю дорогу до Глуши я несся не останавливаясь, изо всех сил. Только оказавшись под защитой яблоневого сада, я перевел дух и сумел выдохнуть все странное, что наслучалось за сегодняшний день. Но силы тоже вдруг кончились, и я с трудом поднялся по ступенькам на крыльцо. В дверях я столкнулся с Амандой. Она остановилась на пороге с пустым ящиком в руках и широко улыбнулась, увидев меня.
– Глянь-ка, новая прическа, – поддразнила она меня, опуская ящик на крыльцо.
Я поднял руку к голове и ощутил под пальцами что-то мягкое. Бросился в дом и увидел себя в настенном зеркале в толстой резной раме. Вместо моих собственных волос на голове топорщилась угольно-черная кудрявая шевелюра. Я и забыл, что в подсобке что-то упало мне на голову. А это оказался парик, который первоклассники ежегодно использовали в рождественском спектакле про тролля. Я обеими руками стянул парик с головы и швырнул на пол. Это ж надо было! Мало того, что девчонка видела меня в дурацкой одежде, так я еще щеголял перед ней с этой ужасной копной шерсти на голове, как хоббит или кто-то вроде.
Я запинал парик в угол веранды и почувствовал, что по щекам бегут слезы. Харламовский беззвучно слетел со своего места, подхватил парик и унес свою добычу на шкаф. Там он взбил парик клювом и с довольным видом уселся сверху. Когда в дом секунду спустя вошла Аманда, я всем своим видом дал понять, что дальнейшие шутки по поводу моей прически неуместны. Аманда просеменила мимо меня к печке и достала оттуда свежеиспеченный хлеб. Она отрезала два толстых ломтя, положила их на тарелку и налила сок.
– Какой-то ты встрепанный, – заметила она, протягивая мне стакан сока и ставя тарелку на стол. – Случилось что-нибудь?
Я схватил стакан и упал на стул возле стола. Выпил сок одним глотком и вытер рукавом рот. Аманда налила мне еще, и я снова выпил. Наконец я смог рассказать ей, что произошло в школе: про отца, карту ботанического сада и урок, проведенный в школьной подсобке. Рассказал, как отец и учитель врали друг другу, как будто им обоим было что скрывать. Про девчонку я говорить не стал.
– Не понимаю, с чего учителю пришло в голову меня прятать, – проговорил я, набив рот хлебом. – Он ведь не знает, что я сбежал из дому.
Аманда налила себе кофе и задумалась.
– Как фамилия вашего учителя? – спросила она секунду спустя.
– Астер.
– Астер, – тихонько проговорила Аманда. – Как он выглядит?
– Высокий, худой, как палочка от мороженого. Обычно в черной рубашке и черных брюках, на голове всегда шапочка, на шее зеленый шарф.
– Шерстяной или шелковый?
– Не знаю, наверное, шерстяной. И кожаный портфель, на застежке какой-то значок.
– Какой?
– Птица… кажется, сова.
Аманда посмотрела перед собой и обеими руками сжала чашку с кофе. И спросила почти шепотом:
– Ездит на велосипеде или на машине?
– На машине.
– Поподробнее.
– Старый синий драндулет, тарахтит ужасно.
Аманда встала и подошла к окну, выходившему в сад. Стояла молча и смотрела на улицу. Во дворе стоял страшный гвалт.
– Дрозды, – проговорила Аманда и дважды тихонько свистнула.
Харламовский на шкафу захлопал крыльями с таким видом, будто ни за что не слезет с парика, но когда Аманда свистнула снова, послушно слетел к ней. Аманда открыла окно и велела Харламовскому прогнать дроздов с яблонь. Ворона с карканьем вылетела на улицу, а Аманда начала хлопотать вокруг стола и ничего больше не спросила об Астере.
Похоже, о сегодняшних событиях Аманда больше говорить не собиралась, поэтому я залез на антресоль и взялся за книгу, которую читал накануне. Заметил на обложке имя автора и только тут понял, почему девчонка сказала про Эдуарда Успенского. Какой же я безмозглый! Она, наверное, приняла меня за идиота. Нес не пойми что, да еще и не знаю, кто написал книгу, которую я только что сам процитировал. Серый туман заклубился перед моими глазами, когда я подумал, что ничего уже не исправить. Наверное, она никогда больше со мной не заговорит. Я залез в гамак, под одеяло. Зарылся головой в подушку и пожалел, что я не кто-нибудь другой. Кто угодно, только не Альфред Забытый.
Когда я проснулся на следующее утро, меня знобило, болело горло. Дрожь пробегала по ослабевшему телу. Я все-таки слез с антресоли и добрел до стола. Увидев меня, Аманда потрогала мой лоб и покачала головой, потом принесла градусник и сунула его мне под мышку. Секунду спустя Аманда вытащила градусник и сказала, что с такой температурой я могу остаться в гамаке на целый день.
Какое облегчение! Не надо идти в школу. Отец не догадается искать меня в Глуши. Астер успеет забыть про карту ботанического сада, а девчонка – про мои глупости и дурацкий парик. Все успеют обо мне забыть. Мои лицо и имя сотрутся из их памяти, пока я буду лежать дома с температурой.
Дома. Я начал называть Амандин дом своим домом, хотя и не знал, что об этом думает сама Аманда. Аманда не поправляла меня и вообще, похоже, не очень стремилась найти какое-то разрешение моей ситуации. Наверное, она думала, что мне, как бродяге-путешественнику, нужна крыша над головой на зиму, а весной, когда потеплеет, я снова отправлюсь в путь. Она ничего не говорила о моем будущем, хотя временами мне казалось, что оно ее все-таки беспокоит. Как-то раз, когда я пришел домой, входная дверь была открыта, и Аманда не сразу меня заметила. Она ходила взад-вперед по антресоли с рулеткой в руках. Приподняла гамак и замерила расстояние от одного края антресоли до другого. Заметив меня, она быстро опустила гамак обратно, начала рыться в одном из ящиков и сказала, что ищет свою книгу по садоводству. Еще я однажды застал ее во время телефонного разговора. Голос у нее был такой серьезный и официальный, что мне стало не по себе. Когда я вошел, она понизила голос и быстро попрощалась. Похоже, Аманда задумала что-то, о чем не собиралась мне рассказывать. Наверное, у нее были свои планы и на антресоль.