– Как ты восхитительно поёшь! Спой ещё что-нибудь специально для меня!
Воодушевлённый Бандерас повернулся ко мне и тихо запел «You are so beautiful» Энрике Иглесиаса. Краем глаза я отметила, как по другую сторону барной стойки Джим уставился на меня во все глаза. А я млела от мелодии, голоса и непонятного счастья.
Когда Бандерас закончил песню, я шепнула ему:
– Теперь я просто обязана тебя поцеловать! – и мы изобразили долгий горячий поцелуй, вернее, я изобразила, а Хосе охотно отдался моей игре.
– Дело сделано! Уходим! – потянула меня за блузку Власта и, громко хохоча, в обнимку с Ником повалила из бара. Я держала сирену за руку и вела к выходу, напевая только что исполненную им мелодию. Спиной я чувствовала, как Джим прожигает нас глазами.
–- А ну, вон отсюда! – вдруг гаркнул Бандерасу Ник, не успела за нами закрыться барная дверь. – Финиш!
Тот удивлённо выпустил мою руку.
– Вы что, девки? – рассерженный не на шутку Ник потащил нас к машине. – Не видите, кто перед вами? Он же псих, я таких знаю. Он ещё то-о-от! – выразительно протянул Ник, полагая, что нам уже ясно, что за птица этот сирена. – Всё, что он вам наплёл – это из его зоопарка в мозгах. Сегодня он – испанец. А завтра – может быть монстр. Или маньяк. Он играет то, что придумал в байме. А у этой, – он кивнул в мою сторону, – у этой на фейсе написано, что во всё поверит. Особенно в эту… как её… любовь. Двинулись вы, бабы, на этой любви! По машинам! – по-хозяйски приказал Ник и опять кивнул на меня. – Кстати, когда машину ей будем покупать? Ей нужна надёжная машина, а то таких «Хосе» тут много.
Власта хохотала как ненормальная: латентная ревность – весёлая штука! Я же лишь тихо улыбалась: перед тем, как выпустить мою руку, юный сирена оставил в ней записку. И один только Ник продолжал плеваться и обещать морду надрать. Кому – он не уточнял. А мы не спрашивали.
***
– Миссис Смит, правда ли, что мистер Смит оскорблял Вас, называя террористкой типа Усамы бен Ладена, и пытался задушить?
Я кротко подтвердила и указала на свою посиневшую шею. Это снова было первое слушание – но уже по моему иску. Судья – круглый румяный бородач – взглянул на меня, задал ещё пару вопросов и с готовностью подписал мою просьбу оградить меня от Джима на пять фонарей и три года! От счастья стоявшая рядом мисс Крон чуть не подпрыгнула до потолка.
– Мы его опередили! Теперь его ордер пойдёт вторым номером.
– Он подал на развод! – оповестила я её. – Поможет ли это нам?
– К сожалению, нет, одно к другому не относится. Развод – неотъемлемое из прав человека, причина развода – личное дело, не имеющее для суда никакого значения. Но то, что мы его опередили, поможет тебе получить с него при разводе хоть что-то. Как долго ты была замужем?
– Полгода!
– Недолго. Но ничего, по крайней мере, квартиру на полгода-год, деньги на обучение и машину оттяпать можно. Машину тебе вы купили до свадьбы или после?
– У меня нет машины. И не было. Я ездила на автобусе!
– На чём-на чём? На автобусе? Насколько я знаю из документов, у него три машины, которые он тоже настоятельно просит оградить от тебя.…Эх, занялась бы я твоим разводом! Но если по криминальному делу я тебя защищаю бесплатно, то развод – дело гражданское, и за то, чтобы твои интересы представлял адвокат, нужно платить.
– Мне нечем.
– Тогда вот что! Я знаю, ты живёшь у подруги. Но друзья не обязаны предоставлять тебе приют. Ты можешь попроситься в государственный приют для бездомных!
Проступивший на моём лице ужас очень рассмешил мисс Крон.
– Ты не поняла! Есть специальные приюты для женщин – жертв домашней жестокости. Они называются YWCA – Христианская Ассоциация Молодых Женщин (не путать с YMCA – фитнесс клубом). Там только женщины и дети, а мужчин не сыскать даже среди персонала. Если тебя примут в YWCA – тогда не только по криминальному делу, но и на разводе тебя сможет представлять общественный, то есть бесплатный, адвокат. Вот тебе буклет с телефонами приютов штата. Обычно все подобные заведения забиты до отказа, потому звони во все подряд, где бы они ни находились. Где-нибудь местечко найдётся обязательно.
Вернувшись домой, мы с Властой принялись обзванивать приюты. Все они действительно были забиты, к тому же приоритет в них отдавался матерям с детьми. Везде мне задавали кучу вопросов и ставили на очередь – где-то место появится через месяц, где-то через два. Наконец, на исходе второго часа место нашлось прямо сейчас. И нашлось оно в приюте города Такома.
– Такома! – скривилась Власта. – Это же помойка! Давай звонить по остальным номерам!
– Надоело, я голодная и устала. К тому же остальные приюты находятся чёрте где, а до Такомы – всего полчаса езды. Поеду уж туда, тем более ехать нужно как можно скорее, иначе место отдадут женщине с детьми.
Мы погрузили мои нехитрые пожитки во Властин «Фенимор» и тронулись в путь. А по дороге решили заскочить в супермаркет, прикупить что-нибудь из пропитания. И в мясном ряду «Сэйфвея» я внезапно столкнулась с …Джимом!
– Послушай! – с готовностью шагнул он ко мне.
– Караул! – тихо прошелестела я, вытягивая посиневшую шею.
Ну, надо же! Именно в мясном ряду на фоне лиловатых кусков говядины! Мало того, здесь нет ни одного из пяти необходимых фонарных столбов! И Власты рядом нет!
Однако, вспомнила я, это общественное место и Джим имеет право здесь на меня наткнуться. Хотя, совершенно непонятно, как тут оказался человек, отрицающий мясоедение.
– Пери, дорогая! Я просто хотел извиниться. Я не имел права обвинять тебя в краже кредиток! Давай забудем всё. Возвращайся домой.
– Ага, – поразмыслив с минуту, ответила я, – ты заплатил пару тысяч разводному адвокату, и только, чтобы попросить меня вернуться? Что ты замышляешь? Опять хочешь повесить на меня всех собак?
– Каких собак?! – изумился хазбенд. – Я никого не вешал, Сиенна сам перестал ходить в дом. Он демонстративно залёг возле бассейна. Он к черепахам ушёл. Вот увидишь: ты вернёшься – и он прибежит. «Вешать собак»! Что ты такое говоришь, Пери! Я же тебя люблю! Возвращайся, всё будет как раньше.
– А раньше, что было хорошего?
– Я куплю тебе машину! Заплачу за учёбу и курсы английского. Подадим на постоянную грин-крату.
Не знаю, чего бы он ещё мне наобещал, ведь всё равно свидетелей не было – можно наобещать с три короба. Но тут появилась Власта и так шуганула Джима, что я даже не заметила, куда он делся.
– Кого ты слушаешь? – возмутилась подруга. – Он хочет заманить тебя в дом и сообщить полиции, что ты нарушила защитный ордер — и свой, и его. И тебя снова посадят в тюрьму – но уже без выкупа. Или он вообще убьёт тебя... Поехали, давай, Такома – так Такома.
Через полчаса мы въехали в полосу невообразимой вони – это была «Tacoma Aroma»: когда-то в этих местах находился деревообрабатывающий завод, древесина лежала в воде, заванивалась и благоухала на весь регион. Так, напоминая о себе, благоухает забытый в вазе старый букет. Только в Такоме благоухали миллионы гигантских букетов. Завода уже несколько лет как не было, но на подъездах к городу прежняя вонь ещё ощущалась, и у нетакомовцев Такома всё равно считалась помойкой.
***
Приют скрывался в анонимном кирпичном здании без окон на первых двух этажах – наверное, чтобы не вскарабкались злоумышленники. Мы позвонили в бронированную дверь, из-за которой нас и пространство вокруг нас долго изучали в камеру – не привели ли мы с собой врага и не спрятали ли его в кустах. Внутри я ожидала увидеть огромное помещение типа бомбоубежища, уставленное раскладушками или даже деревянными топчанами. Всё оказалось проще: это был обычный мотель – длинный холл в форме равносторонней буквы «Т» и – двери-двери-двери. Каждую жертву домашней жестокости поселяли за одну из этих дверей – то есть, в отдельную комнатку (и не очень маленькую) с двухъярусной кроватью. Верхний ярус предназначался для детей, при отсутствии которых туда можно было складывать вещи. Кроме кровати, в комнате стояли ещё два стула, стол и железный умывальник. Остальные удобства находились в трёх концах буквы «Т», при них же состояли и круглосуточные посты дежурных, призванных, видимо, следить, чтобы женщины не совершали в туалетах самоубийства. Там же было несколько душевых с целой чёртовой дюжиной кранов с горячей и холодной водой, не говоря о десятке биде, которыми я раньше не пользовалась. Но хоть пользуйся – хоть не пользуйся, главное правило оставалось неизменным: места общего пользования убирались всеми по очереди, как в коммуналке. График уборок висел в комнатах дежурных. Там же стояли телевизор, холодильник, несколько плиток... И ещё одно неукоснительное правило: нельзя возвращаться после одиннадцати вечера – могут не пустить внутрь. Впрочем, и вовсе не возвращаться нельзя: за две неночёвки из приюта выселяли.
Я растянулась на жестковатой кровати и попыталась задремать. Но сон не шёл. Слова Джима не уходили у меня из головы. А вдруг он говорил искренне? А вдруг он и правда купит мне машину и подаст на грин-карту? Как он говорил: «Пери! Я же люблю тебя». Может и правда – любит. Всё-таки он мой муж и он такой красивый…
Где-то за стенкой заплакал ребёнок, и я опомнилась. Хорошо, что не мой. С ребёнком вся эта история выглядела бы куда драматичнее. А так – я сама себе хозяйка. И сама могу решать, куда повернуть.
Я попробовала нарисовать себе картину возможной счастливой семейной жизни с Джимом: снова наш дом, рыжий Сиенна и женатые лаковые черепахи в заросшем плющом бассейне, вечерние чаепития, которые я совершала в полном одиночестве – Джим, как все коренные пиндосы, чай не пил, а в гости позвать я никого не имела права... И почему-то не ощутила я никакого желания вернуться. Вернуться – значило забыть навсегда и об «Изумрудной Королеве», и о Празднике Полнолуния и о таинственных элохимах. И о Бандерасе забыть, и о Зэке. Вообще забыть о том переполненном новизны разноцветном мире, к которому я ненароком прикоснулась. И снова погрузиться в удушающий полумрак жилища, в котором никогда не открываются окна, и куда никто не имеет права ступить ногой. Не праздновать Новые года и дни рождения. По-прежнему жить пассивным наблюдателем за самой собой. Только за собой не во всей полноте, а лишь в той части, которая устраивает хазбенда – по части кухни с его любимыми соусами, стиральной машины, урчащей каждый вечер как сытый кот, и главное – гигиены с большой буквы. За этим ли я приехала в Америку? Шампуни, отбеливатели, всевозможные моющие средства, для которых моя консерватория и все прочие мои интересы были даже преступны, потому что уводили в сторону непредсказуемых, даже опасных для них действий.