– Уроков полно поназадавали, – озабоченно вздыхала «Нюкта» и мать уважительно умолкала. Ей тоже хотелось, чтобы дочь выучилась, к примеру, на бухгалтершу, и руки имела бы как у завклубши – скульптурные, с сильными длинными пальцами. Такими, наверное, легко доить первотёлок.
Нютка репетировала Настеньку в водевиле «Беда от нежного сердца», который Ася намеревалась поставить на сцене к одному из праздников. Девочка играла во втором составе, но Ася Рамазановна говорила, что получается у неё очень здорово, и вообще она похожа на француженку.
– Именно француженки когда-то в числе первых стали бороться за раскрепощение женщины, – глядя на юную слушательницу блажными глазами, рассказывала Ася. – Была такая Олимпия де Гуж. Она так и говорила: «Если женщина достойна взойти на эшафот, то она достойна войти и в парламент».
– И резонно: взялся де за гуж – не говори, что не дюж! – невольно каламбурили сидевшие в сторонке механизаторы. В бабских разговорах они не участвовали, но к Хромазановне прислушивались. – Ежели можно на эшафот, то отчего ж, едри его в корень, в палармент нельзя? Пущай сидит. Мест хватит.
У них в сельсовете одни бабы и сидели: бухгалтерша, секретарша, завхозша, счетоводша, ещё парочка, которая проверяла расход воды и электричества или просто сидела за столом. Правда, подчинялись они Председателю – крутому, злобного нрава мужику, зимой и летом ходившему в тюбетейке и кирзовых сапогах. Было у него дел невпроворот, и если его видели – то с ног до головы обвешанным матюгами по поводу карданных валов, ликвидации МТС – так сокращённо назывались машинно-тракторные станции, где ремонтировали технику. И вообще по поводу всей этой «аграрной, едри её в корень, политики». Благо что-что, а поговорить от души законом уже не запрещалось.
– Женщина должна быть свободной. Она – язычница по природе и как язычница должна следовать только своей природе – любить того, кого хочет, и жить с кем хочет! И никто, слышишь, Нюкта, никто не должен тебе помешать делать свой выбор! Поняла?
– Ага, – пожирая Асю влюблёнными глазами, соглашалась юная «француженка-ночь» и шла учить уроки. Серёжке она твёрдо решила во взаимности отказать – списать от него не дождёшься.
– Я выучусь на режиссёршу и возьму в мужья Павлика, – озадачила Нютка мать. Павлик как раз заканчивал первый класс. Белоголовенький и смышлёный мальчишка всё время что-то мастерил в клубе и, благодаря его стараниям, развешанные по стенам репродукции были помещены в рамочки, любовно раскрашенные Павликом в разные цвета.
– Чо ты несёшь такое, Нютк? Павлик-то – ребёнок титечный рядом с тобой!
– Восемь-то лет разницы? Как раз хорошо будет: я как раз учиться закончу и его в мужья возьму.
Нюта говорила совершенно серьёзно, но мать этакую ахинею даже слушать не стала – пошла выгонять корову. А Нюта вслед ей бряцала познаниями:
– Айседора Дункан, между прочим, вышла за Есенина, а он был почти на двадцать лет моложе её – и ничего. Оба прославились.
– Дункан, грит. Грит, за Есениным была, старше его на двадцать лет, – перешёптывались сельские бабы и ошеломлённо глазели друг на друга. Может и правда, есть где-то другая жизнь. Не такая, как у них. И втайне друг от друга вставали на каблуки и заглядывались на себя в зеркало: а ну если и им попадётся молоденький, да не пьяненький, да мастеровитый. Устали бабы тянуть на своих плечах и хозяйство, и работу, и детей, и стареющего непросыхающего мужа, который с каждым годом старел и непросыхал всё больше. И врал ведь напропалую!
– Куда деньги дел? А? – приступала какая-нибудь из них с допросом.
– Дак… – потерянно опускал тот голову. – Это... Посидели…
– Что, все, что ль, просидели?
– Не все дак… Во… – и повинно вытаскивал остатки мятой заначки из-за стельки.
– Ну а врать-то зачем, что не дали? Зачем всё время врёшь?
– А я тебе так скажу… – приосанивался незадачливый муж. – Правда – она такая серая, такая скучная... А чуть её разукрасишь, она вроде как и не правда вовсе.
– Чего вас на буржуазных Соллогубов потянуло? – выговаривал Асе прошлый завкульт района Леонид Михалыч – хоть и полноватый, но совсем ещё молодой и уже перспективный боец за коммунистические идеалы. Теперь он был в инспекторах райкома партии и ездил на работу на мотоцикле. – Вы в курсе, что он был граф? – понизив голос, добавил он.
– Так и Лев Николаевич был графом. Все Толстые были из дворян, а «Золотой ключик» ещё при Сталине экранизировали.
– Ты это брось! – резко переходя на ты, строго оборвал Асю правофланговый идеологии. – «Золотой ключик» – одно, а Соллогуб – другое. Французская кадриль в русском исполнении – это, как говаривал Гоголь, одна нога в узком французском башмаке, а другая в русском тяжёлом сапоге. Очень неказисто. И вообще: водевили – это несерьёзно. Хочешь делать театр – ставь «Молодую гвардию» или «Голубую чашку». А самое лучшее – на местном материале что-нибудь. Я могу и пьеску подобрать, если надо, – при этом он как-то особенно тесно приблизился к Асе и вроде как ненароком попытался ущипнуть её за грудь. Наверное, и ущипнул бы – ещё ни одна не решилась бы ему в подобном отказать. Но эта довольно ощутимо шмякнула инспектора по белой и мягкой руке.
– Ну, смотри. Дело твоё, – не стал он пререкаться и ушёл в сторону скучающего мотоцикла. Но, когда отошёл уже достаточно далеко, всё-таки обернулся:
– Ты бы, Ася, мосты-то не жгла бы. Старые мосты пригодятся. Ты лучше свои старые грабли жги пока.
Что он имел в виду, осталось при нём. Да она и не задумывалась. Она ведь понимала жизнь по-своему. Этому и радовалась.
Но ничто не мешает радоваться жизни так, как сама жизнь. То свет в клубе вырубался, а чинить электропроводку некому – лето, страда, всё взрослое поколение занято, а молодые в таких делах ещё неумелы – отвёртку берут без резиновых перчаток. То второй исполнитель роли (сына миллионера-откупщика!) вдруг впадал в тоску и решительно отказывался ходить на репетиции. Разве что за белоголовку.
– Вот скажите мне, Асенька, – задумчиво смотрел на неё учитель литературы. – Какую идею вы проталкиваете в своём водевиле? Лучше жить бедно, но честно?
– А вы – против? – она смотрела на него, будто впервые видела. Или будто воспринимала его слова как диктант. И по лицу её блуждала неопределённая улыбка. Вроде как она рассматривала кадыкастую неуклюжую фигуру под микроскопом и не знала, к какому же виду отнести это крупное млекопитающее. Которое, к тому же, и не влазит под микроскоп.
– Я-то?... Хотелось бы, конечно. Да вот дрова на зиму обещали, а не дали ведь…
– Дрова-а, – протянула она с тем же выражением и тут же: – Итак, приготовились! Девушки! Шейки вытянули! Мужчины! Плечи, плечи развернули – вы же мужчины! Сильный пол! И… р-раз! И- д-два!..
«Я не могу без тебя жить.
Мне и в дожди без тебя – сушь», – гудел за сценой в микрофон рыжий ездовой Пашка. По замыслу Аси старый водевиль пересыпался мелодекламациями о любви и отрывками из произведений великих классиков.
«Мне и в жару без тебя – стыть, – билось в стёкла окон из микрофона.
Мне без тебя и Москва – глушь»…
– Не буду я это читать, это курам на смех, – после довольно долгой паузы вдруг забормотал микрофон.
– Как? Почему не будешь? – всполошенно кинулась на сцену Ася.
– А не хочу...
Ступеньки на сцену были вроде как крутые, а у Аси коротенькое узкое платьице. И Пашка вовсе застеснялся: не знал он, подавать Асе Рамазановне руку или нет. Вроде подать надо, а в то же время – ведь смешно это. Он так и не решился и, сконфуженно глядя на её белые круглые коленки, взлетающие над ступенями, забубнил:
– Не буду я это…
– Ну почему же, Паша? Ты ведь так хорошо читаешь, – умоляюще заглядывала Ася ему в глаза. – Это очень хорошие стихи. Их очень хороший поэт написал. Николай Асеев. Нужно развивать литературный вкус, Паша.
– Не буду я. Курам это на смех. Потом засмеют, – и смущённый Пашка, аккуратно уложив микрофон на пол, побрёл к двери. А вслед ему голосом сельмаговской продавщицы неслось и вовсе непонятное:
Разбросанным в пыли по магазинам,
(Где их никто не брал и не берёт!)
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черёд.
Репетиции шли всё лето. Декорации делали из белых и голубых занавесей. За сцену стащили облупленные от старости кушетки – как раз вошли в моду столы на раскоряченных ножках и такого же дизайна кресла. И самые авангардные селяне сменили мебель, выставив старую в сараи и курятники.
Машенька, Настенька и Катенька – героини водевиля – пели и танцевали, юные дарования уже почти знали свои роли. Во всяком случае, суфлёрше Галочке – семикласснице местной школы – чаще приходилось ловить мух, чем подсказывать текст. А герой-дублёр, который все восемнадцать оставшихся от репетиций часов сражался за отечественный урожай, уже и в самом деле не знал, в какую из трёх девиц он влюблён. Потому что он и в жизни в них влюблялся по очереди и всякий раз по-настоящему. А в водевиле графа Соллогуба и вовсе было сказано, что «жениться позволяют на одной, а одной слишком мало», так что роль влюблённого чиновника у механизатора получалась очень органично. Хоть в жизни он совсем даже и не был сыном миллионера-откупщика. И считал себя богатым только, если на поле приезжала передвижная автолавка, и знакомая продавщица привозила не какой-нибудь «сучок», а настоящую белоголовку.
Ася сияла, смотрела на всех влюблёнными глазами и вместо оценки, которую обычно давала каждому, разбирая мизансцены, звучно вещала с авансцены:
О, светлый край златой весны,
Где Феб родился, где цвели
Искусства мира и войны,
Где песни Сапфо небо жгли!
И никому в голову не приходило спросить, что это за Феб родился и кто такая Сапфо. Потому что многое уже знали от Аси, особенно те, кто собирался в следующем году поступать. А чего не знали, так и бог с ним.
– Ась, вышла бы ты за меня, – как-то сказал ей учитель литературы, которому надоело вечерами просиживать в клубе, в то время как накопились непроверенные сочинения на тему «Образ Татьяны – идеал русской женщины». – Тогда квартиру сразу дадут. И дрова на зиму…