– Я обожаю тебя, Витка! – говорил он, заглядывая то в голубой её глаз, то в медовый. – Мне кажется – я никогда не был так счастлив, как теперь.
И она ему вторила:
– Витька, я ведь до тебя вообще не знала, что есть на свете такое. Я думала, сочиняют писатели. И никогда не верила! А оно – вот… – И она прикладывала его большую ладонь к своей левой груди с вспухшим коричневым соском, откуда тюкало, как крохотный цыплёнок в скорлупу. А со двора несло в окна запахом золотящегося мяса, которое Виктор наловчился жарить прямо на нескольких треснутых кирпичах, установленных ребром, насадив замаринованные куски баранины на вертел.
И им обоим казалось, что они уже переживали эти минуты когда-то. Может, даже не на этой планете. Ведь пишут же, что мы видим Млечный путь только потому, что он воистину уже существует в наших душах.
– Ой, чого ж вы, риднэньки-золотэнькы, города не сапаетэ? – как-то заглянула к ним баба Люся, приторная старуха, от которой по селу расползались любые, даже самые бредовые слухи. Баба Люся жила напротив и часто наблюдала странную полуголую парочку в бинокль сына. Её сын был милиционером, патрулировал рынок «Седьмой километр». Что-то там всегда происходило, приходилось влезать в какие-то крутые разборки за рыночные сферы влияния и, бывало, как с утра уезжал на работу, так там и ночевал. А мамаша в свободные от хознужд минуты с большим интересом изучала совершенно непонятную жизнь соседей.
– Рыбонькы ж вы мои, з вашого городу до мэнэ жукы повзуть! – жаловалась она, цепко разглядывая смущённо кутавшуюся в простыню молодку, которая уже целое лето как поселилась тут и ни разу не взялась за сапку. Не говоря о том, что молоко не у неё покупает, а ждёт, когда мужик привезёт из города.
– И вышня вон сыплэться. Ой, золоти ж вы сусидушкы, з нии ж трэба варэныкы, з нии ж трэба компоту на зыму…
Они смеялись: это был не их огород и не их вишни. И вообще, когда они оказывались вместе, им не было никакого дела ни до кого, тем более до чего-то неодушевлённого, которое к тому же отцвело. И хоть Вита считала себя не из городских неумех, но родную Балку навестила лишь раз и только для того, чтобы познакомить мать с новым избранником, ради которого отважилась бросить ребёнка на попечение свекрови, а также квартиру на Черёмушках, где всё-таки пока оставалась прописанной. В надежде, что как-то оно рано или поздно утрясётся-сладится, а когда сладится, они с Виктором ребёнка заберут.
– Сколько можно миловаться? – намеренно громким шёпотом выговаривала мать дочери, которая и сама-то не знала – сколько дней, ночей, сколько месяцев подряд такое возможно.
– Пора бы и честь знать, – несмотря на подаваемые дочкой знаки, не унималась мать. – Погляди его лучше в деле. По мужичьи-то он может и угодил. А вот как кормилец… Любовь-то, мил моя, ведь что? Годы, прожитые вместе. Есть-пить-детей растить. А миловаться – это срам один, полюбовництво. Надолго не хватит.
И уже наутро Виктор в замшевом – по моде – пальто до пят, в щёгольских узконосых туфлях, как из журнала мод «GQ», стоял за Хорольским (хрульским, как он его в сердцах окрестил) прилавком с разделанным на нём кабаном. Несколько брезгливо брал в руки розоватый, аккуратно нарезанный по килограмму будущей тёщей шмат, клал его в чашечку весов, а в другую кидал килограммовую гирьку. Чашки отчаянно ходили вниз-вверх, не желая принимать равновесное состояние, и он, мысленно матюгаясь на чём свет стоит, отхватывал ножом ещё кусок и добавлял в первую, после чего чашка с гирей стремительно взлетала вверх и ни в какую не желала опускаться. Добавочные гирьки ситуации не меняли. В итоге, отвешивая кусок свинины, Виктор приноровился давать поход побольше, из-за чего распродался даже быстрее других. И тайно перекрестился: «Слава тебе!»
Подсчитав выручку, мать авторитарно заключила:
– Ну не! Он тебя не стоит – гони!
После той поездки всё и началось. Не совсем всё, конечно. Но именно после неё вскоре Вит нашёл Виту в чужой постели. Ну, не то, чтобы совсем в чужой. В постели мужа. Даже не в постели, а просто в его квартире. Там, где оставалась её дочка. Потому что вернулся из рейса муж, и она бросилась назад то ли с повинной, то ли, с целью объясниться. Но Витька-то знал, что такое вернуться из рейса молодому здоровому мужику. Да и Витку уже знал неплохо. И уже хорошо понимал, что, действительно, так жить, как прожили они эти полгода, невозможно. Всё-таки Вита – мать. И не сможет она долго оставаться с ним, не зная, как растёт её ребёнок, где и с кем бывает. Город – не село, опасностей больше. То и дело «Одесский вестник» публиковал «криминальную хронику», которая с каждым месяцем становилась всё жёстче. То, о чём прежде доводилось услышать раз в несколько лет, стало происходить каждый день. И когда она прибежала назад к Виктору заплаканная и разочарованная, допытываться ни о чём не стал, был рад ей. Ведь в каждой любви есть островки некой деформации, своего рода аномальные зоны, где теряется связь, и где может в щепки разбиться утлое судёнышко, на котором двое пытаются выгрести из опасного течения. Они тогда просто решили как-то перезимовать на яхте, а с весны он попытается договориться с Риммкой о размене квартиры. Хотя бы на крохотную коммуну. Всё-таки была у них большая трёхкомнатная да ещё в парковой зоне!
Впрочем, как Вит понимал сейчас, было это из области фантастики. Ледяные пятки Виты недвусмысленно намекали: до весны не дотянуть, на узкой матросской койке приходилось спать валетом…
– Витюша, дай мне вот такую крохотную тёплую комнатку, – Вита расставила ладони на ширину своих плеч. – Хоть девять метров! И я буду готовить, стирать, убирать. Я так любить тебя буду! Я всё-всё для тебя сделаю!
Но он молчал. Он понимал, что неоткуда ему взять эти девять квадратов. Потому что ушёл он из ста к ней, к Витке, бросив не только жену, но и сына. И когда теперь Виктор нет-нет, да и позванивал, то, видя его номер, они попросту не брали трубку. И мобильники от него заблокировали. Никогда Риммка не простит. И сын не простит. И не отдаст Риммка ничего. Потому что считает его поступок предательским и по отношению к ним с сыном, и по отношению к их прошлому. Ведь оно и у них с Риммкой тоже было. Было и море, охваченное пожаром. Были и граммофончики душистого табака, что всю ночь не закрывали чашечки. Жизнь шла, как череда репетиций с ним в главной роли, и роль эта по темперированной восходящей была вообще-то не очень. А теперь ещё и снова наступил предсказуемый тупик.
– Но ведь у твоего отца стоит пустая квартира! Запертая! – натянув одеяло до самых глаз, убеждала Витю Вита. – Ну что ему стоит отдать нам ключи?
Витя молча вздохнул и… ничего не ответил.
Витькин отец и в самом деле в квартире не жил. С тех пор, как остался вдовцом, он занимался только собой. Да и раньше он всю жизнь гулял с размахом и удалью ухарь-купца, и никогда наличие семьи его ни в чём не останавливало. Сейчас же, что называется, и Бог велел. Как православный, да ещё и потомок первоклассных негоциантов, отец апеллировал к Богу при каждом затруднительном случае. И даже ходил на церковные службы, чтобы обезопасить себя от женских происков, от которых сам защититься был не всегда в силах. Увлёкшись в очередной раз, он-то переселился к новой пассии. Но, хорошо изучив порожистые отношения с женщинами, предпочёл не впадать в зависимость. Квартиру никому не отдал. Просто запер на ключ.
– Витюш, я всё понимаю, – то и дело поглядывая тайком на часы, внушал он сыну при очередной встрече. – Но сам подумай, милостивый государь: это родовое гнездо. На первом этаже наши прадеды держали торговый дом, он выстоял всё: отмену порто-франко и крепостного права, и Крымскую войну, и введение золотой валюты и даже обвал хлебного экспорта! А после революции у нас осталась всего-навсего эта крохотная часть на верхнем этаже. И она мне дорога как память. Вот, пущу я тебя с твоей, извиняюсь, «мисс Лобковой Балкой» – и что? Не пройдёт и года, она вырвет зубами эти стены, и я на старости лет останусь под мостом. Вместе с тобой. Побойся Бога, Витюш, да ни в коем случае я не соглашусь. Что ты?! Нет, я не дам тебе ключи. И мой совет – оставь её. Возвращайся в семью. И она пусть возвращается. А любить – любитесь, кто ж запретит? Тем более раз муж – моряк. Все так живут – и ничего, мирятся.
Но Виктор не хотел так. Виктор хотел честно. Да, инстинкт диктует – надо жить, как получается. Но жить – как? Как найти в этой мере весов срединную точку между выгодой и совестью? Плоть зверя мычит одно. Дух тореро шепчет другое. И не знал Виктор, что делать. Не мог он понять, как ему устоять в этой корриде – бык всё время должен ждать нападения. Но Виктор-то всё-таки не бык!
– Витюшечка! Жить надо в реальном мире! Ты подумай! Зачем гаражу – машина, а пивку – бутылка?! А? Ну зачем, скажи! – умоляла она, не отрывая от его лица своих разноцветных глаз демоницы-искусительницы. – Ну, давай что-нибудь придумаем. Отец старый, сколько ему уже осталось? А у нас целая жизнь впереди. Я тебе дочечку рожу! Ну, Витюшечка!
– Побойся Бога, Вита, – упорно стоял на своём Вит, втайне колеблясь, как те чашки весов на хрульском рынке. – Мы должны быть выше этих мелких неурядиц. За лето я насобираю денег, возьмём кредит… Бог поможет.
– Вит, хочешь анекдот по поводу? Вот звонил, звонил один такой же вот чудак, как ты. Во все колокола звонил. Наконец дозвонился до Бога. А сволочь секретутка-автоответчик ангельским голоском ехидненько так сообщает: «Бога нет. Он вышел».
– А я ему на мобилку звякну, – рассмеялся Витя. – Напрямую, минуя секретутку.
– А мобилка совершенно казённым голосом: «Абонент находится вне зоны покрытия сети». И что?
Крыть Виктору было нечем. Он молча выгреб из сахарницы, из тарелок и мисок, из всех углов бумажные полоски, на которых с обеих сторон его рукой было написано «Люблю», «Скучаю», «Жду вечера» и прочая дребедень, что оставлял он всякий раз, уезжая по вызову, и грустно сбросил их в мусорный пакет. Бивачный дух, пронизывавший каюту – коробки, тюки, чемоданы – утверждал невозможность длительности подобных отношений.