Избранник обычно молчал, и Лорка усаживалась верхом, как на лошадь, на кухонный стол, сдвигая своей могучей кормой субтильные кофейные чашечки, и продолжала, почёсывая ярко-алым ногтем большого пальца подъём второй ступни сорок третьего размера.
– Вы охладеваете к жене и жалеете, что теперь вам придётся полжизни платить за прижитого в браке с ней ребёнка. Так у меня было и с первым мужем. Он, как только познакомился со мной, тут же бросил семью и предложил улететь на его частном самолёте в Голливуд, построить новый дом над морем и жить только вдвоём. Он мне даже сто тысяч предлагал за мою руку и сердце. А ведь это были деньги его жены и сына, по идее. Как вас после этого уважать? А?
Она сурово смотрела в глаза Алану (Эндрю, Джейку, Говарду), и тот, тушуясь, не мог понять, при чём здесь он (Алан, Джейк и т. д.) Он вообще никогда не был женат, по воскресеньям прикладывался к иконе Девы Марии, и все его связи с женщинами были кристально-честными. Обычно они ограничивались наличными и резиновыми изделиями.
– И где сейчас этот… с частным самолётом? – холодея от ужаса, допытывался Алан (Джейк и т. д.) Жители кукурузно-овсяной Айовы, и не только Айовы, нередко носили при себе оружие.
– А я его выгнала, – величественно отмахивалась Лорка. – Жена стребовала с него крупные суммы на содержание, и он стал гол как сокол. А мне нужен мужчина, который зарабатывал бы не меньше пятисот тысяч в год.
И бедный Алан, у которого заработок еле дотягивал до пятнадцати, мысленно молился своему богу, чтобы тот избавил его грешную душу от обольщения, к которому он не имеет ну совершенно никакой склонности.
– Представляешь, – хвасталась она назавтра Любе. – У меня теперь есть бойфренд! Благородный, чистый. Он даже поцеловать меня не решился. Только смотрел на меня вот так, – и Лорка таращила на подругу свои мышиные глазёнки, округляя сосиски-губы, будто хотела охнуть от восторга. – И говорил: «Лора, какая ты замечательная, Лора… Мне тебя небо послало, Лор-ра…Россия, Леда, Лорелея…»
– Да ты что? – удивлялась Люба. – А откуда он нашего Мандельштама знает?
– Ну, на дискотеке, наверное, познакомились. Пр-рекрасный молодой человек. Может, я Ворона брошу и за него выйду потом. Если лучше никого не найду. Эй, мексы, ну кто так танцует румбу! Вы что, с ума посходили?! Это делается вот так!
И Лорка демонстрировала, куда надо ставить правую ногу, как подворачивать левую и что при этом делает обтянутая красным корма. Заробевшие смуглые парни сконфуженно смотрели на мелькавшее перед ними алое пятно и послушно следовали командам большой русской женщины, которая ловко и уверенно двигалась под музыку, расталкивая всех, кто попадался ей на пути. Игнорировать или, упаси боже, остановить её – на такое в местной дискотеке мало кто отважился бы. Ещё был силен слух о непобедимости русского духа и убойной силе его оружия. Только один пьяный норвежец, которого занесло сюда совершенно непонятным образом, перешёл «румбикон» и, схватив Лорку за руку, закружил её в каком-то странном для норвежца ритме. Было в нём нечто испано-кастильское. Он то крутил Лорку юлой, то опрокидывал на себя, то отбрасывал далеко назад, не отпуская её руки и не давая Лорке позорно улизнуть. И выглядело это, как танец Хозе и Кармен, только трудно было понять, кто из них Кармен, а кто Хозе, потому что оба были в штанах, а накал страсти пьяного норвежца был так силён, что его вполне можно было принять за цыганку, у которой идёт гон.
– Выходи за меня замуж! – сияя шальными глазами берсерка, потребовал норвежец и стукнул по столешнице кулаком, что значило бы по-русски «гуляй, рванина!» По-норвежски, наверное, это означало то же самое, потому что бармен тут же притащил несколько потных бокалов с кубиками звякающего сверху льда. Лорка, возбуждённая и с мокрыми пятнами подмышками, хватанула залпом коктейль, во все уши слушая, как неожиданный поклонник осыпает её невиданными комплиментами, готовая немедленно, прямо сейчас, мчаться в Осло. Но неожиданный выплеск истощил соискателя на её сердце и тело, и, заглотнув содержимое оставшихся ледяных бокалов, он брякнулся лицом в пепельницу, после чего был аккуратно выведен на воздух службой охраны.
– Ай лав!!! – остервенело кричал норвежец, путаясь ногами в стульях. – Ай нид меррид!!!
– Ты, ковбой, скачи пока домой, невесте надо проспаться, – вполне ответственно посоветовал Лорке жизнерадостный Алекс. И она ускакала. Ночью её прихватила ангина, температура зашкаливала за сто пять по Фаренгейту. Всполошённый Бобо вызвал скорую. В общем, на дискотеке Лорка появилась только через две недели. Осунувшаяся, побледневшая, но всё в тех же красных штанах, она шарила глазами по затемнённым уголкам, где скучные посетители тянули из соломинок свои «Лонг-Айленды» и «Манхэттены». Норвежца не было. Блистающие перья Жар-Птицы, осветив Лоркину жизнь всего единожды, рассыпались в миллион крохотных искр, наполнив её праздником и карнавальным фейерверком. На всякий случай, вдруг праздник повторится, она стала носить пышные юбки – ей понравилось быть Кармен. Ей захотелось огня и страсти, всего того, что отличает знойную цыганку от образа, который нравился раньше: амазонки-воительницы, которая берёт судьбу за рога и ведет к сияющим вершинам скованных льдом свобод.
«Ах, какой был мужчинка!» – мечтательно прикрывала она глаза, слушая нудёж Ворона про то, что в доме не стало даже приевшихся котлет. И пыль в углах скопилась, как не было даже при его холостой жизни.
– Какой ты несносный, Ворон. И надо было мне связаться с тобой. Двадцать лет разницы!!! Уж-жас…
Так и остался в памяти Лорки тот неожиданный триумф её женского лика. И теперь к рассказам о костариканце, Калашникове и владельце частного самолета она обязательно добавляла норвежца.
– А вот ещё у меня был муж. Норвежец. В Осло мы жили. Та-акой темпераментный, вон Любка его видела – огонь, а не мужик! Он приезжал, уговаривал меня вернуться. Но я, кого бросаю, назад не беру, – и, понизив голос, добавляла: – А это дело у него…– и вытаскивала из хозяйственной сумки гигантский медицинский атлас, с которым теперь не расставалась. Это Ворон, чтобы жена не загнулась от тоски, определил её в частный колледж учиться на медсестру. Медсестры в Америке – в дефиците, зарабатывают неплохо, а долги у Ворона выросли до неприличия, одному – не погасить. Лорка выучится, будет работать, деньги в дом, наконец, нести. Не всё же из дома! Хотя, вроде бы она не тратит впустую. Только куда же они деваются?
– Ага, щас! Поработаю я на тебя, ж-живоглот, – крутила Лорка в карманах дули и уезжала. Как бы в колледж. Как бы на лекции.
– Вот такой у моего был! – тыкала Лорка пальцем в картинку с изображением мужских половых органов. – Только куда больше. Во-от такой, – округляла она сосиски губ и, окончательно шокируя слушающих, доставала из той же сумки ещё и изрядный кукурузный початок, взвешивая его в ладони.
– Эх, где мой? – застывала она в восхищении.
Счастье было так возможно...
ТОЧКА В МНОГОТОЧЬИ (рассказ)
…с каким она вниманьем
Читает сладостный роман,
С каким живым очарованьем
Пьёт обольстительный обман!
А. С. Пушкин
– И будет тебе счастье, – посулила ей цветастая цыганка, положив сверху на карты сухую, как осенняя ветка, кисть в тяжёлых перстнях. И пошла прочь, обметая пыль с босых ног. У поворота остановилась, оглянулась. – Только не верь ты подруге, завидует она тебе…
«Глупости какие, чему же завидовать…» – удивилась Неточка. И перечитав, что написала, рассмеялась сама над собой. В её жизни из всех знаков препинания преобладали именно многоточия. Многоточия в письмах, многоточия в дневнике. И в мыслях тоже пока ещё точки не наметилось.
Она мечтала стать писательницей и написать роман. Как, к примеру, княгиня Дашкова, Жорж Занд, или сама мисс Джордж Эллиот. Но до того как это случится, ей бы хотелось в актёрки – как госпожа Крестовская: она играла в театре до того, как начала писать. Потому что писатель – это что-то вроде короля в государстве. А истинный король тот, кто больше взрастит королей из своих последователей. И когда они вырастут и войдут в силу, трон отберет сильнейший. Это история долгая, состоящая из многих многоточий. А пока ей хочется света рампы, аплодисментов. Роман – будущее. Когда сцена надоест.
Она нарисовала в уголке листка большую голенастую чайку и закрыла дневник. Будущий роман она писать уже начала. Но до конца ему далеко. А в актёрки она пойдёт сразу, как только закончит гимназию. Городской драматический, куда они с подругой бегали на премьеры, был стар и уважаем. Говорили, в нем даже играл одно время сам Мочалов.
Неточке было шестнадцать. Тоненькая, с узкой талией, перетянутой атласной лентой, с большим алым ртом и немного вздернутым носом, отличалась она той свежестью, что свойственна барышням небольших провинциальных городков: свежестью непосредственности и благородной искренности. Если она говорила, что ей что-то нравится, значит, так оно и было. При этом её зеленовато-серые глаза вспыхивали рыжей искоркой. Ну, а если нет – искорка не появлялась.
Наверное, именно из-за этой искорки Юра Пархоменко, студент духовного училища, когда они случайно встречались в читальном зале Карамзинской библиотеки, мог смотреть на Неточку часами. Так через библиотеку, она и узнала его имя. Она сдавала книги, он – брал. Она услышала его имя, он – её. И с того времени они раскланивались. Чуть позже стали перекидываться любезностями типа: «Сегодня такой прелестный день. Такое солнышко!..» Или: «Сегодня такой ужасный день. Такой дождик…» Ещё позже иногда гуляли вдоль немой швейцарской, или на просторном балконе, с которого открывался чудный вид на Волгу, или по парадному залу под лепными гербами Симбирска и семи уездных городов... Иногда даже встречались на Венце – бульваре на бровке волжского косогора, внизу которого, полощась, скрещивались ветры над баржами. И плыли тёмные сплавные бревна. Когда Волга разливалась, её вода подходила почти к старинной деревянной лестнице, что поднималась от пристани к Венцу. И в глубине оврагов по пояс в мокряди лиловели ирисы и белели кипенью яблони…