енное в издевательской гримасе личико прижалось к запотевшему от горячего дыхания заднему окошку: это Мики Мароньо показывал ему язык.
В субботу он проснулся раньше, чем раздалась мерзкая рулада будильника. Бешеная жажда подняла его, тянула невидимыми веревками. Сейчас бы пару банок пива, но в кармане не шелестело ни единого песо, и пришлось проявить притворный интерес к утренней болтовне матери в надежде выманить у нее полсотни, якобы затем, чтобы перехватить что-нибудь в закусочной. Сегодня утром, повествовала мать, размешивая сахар в чашке, Сорайде назначена консультация, и она сопроводит ее в клинику, благо выходной, и так они наконец узнают, мальчик у нее будет или девочка. Сорайда же с ангельской улыбкой, положив ладонь на крутой холм живота, грызла кусок черствого пирога. С чего это стала она в последнее время улыбаться так часто? Почему постоянно поглаживала брюхо – особенно если Поло был рядом. Теперь она больше не жалась к нему, когда они оставались наедине или входили в узкий дверной проем, не щекотала, приговаривая «вот бежит муравьишка…». Казалось, что еще не рожденное дитя заполнило ее жизнь до отказа и сумело изнутри зажечь в ее кошачьих глазах небывалый и ослепительный свет такой дерзости и отваги, что Поло не в силах был выдержать его и принялся пересчитывать крошки на пластиковой скатерти.
Толстяк в тот день не встретился с ним, и он с горьким облегчением решил, что тот пошел на попятный. Поло проваландался по комплексу до восьми вечера, но проклятый придурок так и не появился, и даже не показался в окне. Покуда Поло стягивал с себя рабочий комбинезон и надевал свое уличное барахло, ночной охранник Росалио не спускал с него глаз. Чего смотришь, спросил Поло, нравится? Росалио оглядел его сверху донизу и встопорщил неровно подстриженные усы. О чем ты? Как насчет пивка? – сказал он. Если угостишь, ответил Поло с напускным равнодушием. Лучше уж с этим убогим, чем ехать домой и узнавать такое, чего он знать не желал. Он сгонял на велосипеде до лавочки, взял две упаковки пива, сунул их в рюкзак, расплатился бумажкой, которую дал ему Росалио, вышел, но прежде чем тронуться в обратный путь, вернулся, решив взять еще кварту тростниковой, благо оставались еще сдача и несколько монет, выпрошенных у матери. Однако за прилавком вместо долговязого тощего парня с перхотью в волосах, отпустившего ему пиво, оказалась завитая толстуха, баба вредная и вздорная, при каждом удобном случае доказывавшая это. Делать нечего – пришлось просить бутылку у нее, но она, тварь такая, отказалась продать, пока он не предъявит карточку избирателя. Поло ужасно хотелось обматерить ее и шарахнуть об пол все конфетки-жвачки, которые продавались на кассе, однако он вовремя сдержался, выдавил из себя безразличную улыбку – и совершенно правильно сделал, потому что при выходе наткнулся на полицейский фургон, которому пьяные морячки не давали припарковаться у лавки. Поло, у которого, что называется, очко сжалось, рванул прочь, во всю мочь крутя педали и озаряясь красно-синими пульсирующими огнями, которые, казалось, завывали вслед: ну, ты влип, парень. Пиву же был сужден краткий век, потому что в караулке стояла дикая жара. Росалио, как человек сильно пьющий, окосел с нескольких глотков и стал спотыкливо рассказывать Поло историю своей жизни, и в этом полубессвязном монологе раздумчивые паузы, перемежавшиеся с хриплым кашлем, должны были придать смысл редким понятным словам, а потом старик уснул, уткнув лицо в ладони. Поло воспользовался этим, чтобы внимательно оглядеть экран, показывавший мозаику изображений с нескольких видеокамер. То ли объективы вовремя не протирали, то ли плохо было черно-белое разрешение, но Поло не мог разглядеть лиц сидевших в автомобилях резидентов, каждый раз когда очередная машина останавливалась перед шлагбаумом, ожидая, когда он поднимется автоматически. Толстяк, чтоб ему, оказался прав.
Вернувшись домой, он удивился, что мать еще не спит, смотрит по телевизору, водруженному на комод напротив кровати, какое-то кино с приглушенным звуком, чтобы не разбудить Сорайду, которая мирно спала, свернувшись калачиком, на соседней кровати, раньше, до ее водворения, принадлежавшей Поло. Вентилятор шевелил ее распущенные волосы, и, если бы не огромный живот, распиравший старую майку, надетую вместо пижамы, ее можно было бы принять за ту самую десятилетнюю девочку, которая сосала во сне палец, какой увидел он ее тогда в Мине. Мать с еще влажными после купания волосами полусидела, обложившись подушками, на кровати и грызла арахис, доставая его из огромного пакета, который стоял у нее на животе, и каждый раз, как она запускала туда руку, громко шуршал, но это не будило Сорайду. Поло, не переступая порог, долго смотрел на них из полутьмы, но вот, наконец, мать вдруг заметила его и вместо того, чтоб разораться, как всегда, где, мол, он, мерзавец, шлялся и почему явился так поздно, пригласила зайти в комнату, как в старые добрые времена, когда они вместе смотрели телевизор, лежа рядом, каждый – на своей кровати. Поло замялся на миг, но потом вошел и присел на край кровати, так, чтобы струя воздуха от вентилятора не оскорбляла обоняние матери гадкой смесью пота и пивного перегара. На экране шла романтическая сцена: в девичьей, по всему судя, спаленке целомудренно целовались белокурый долговязый юноша явно европейского облика и такая же светлокожая девушка с каштановыми локонами, покуда незримый певец медовым голосом повествовал под отдаленный гитарный перебор о тех чувствах, которые испытывает человек, когда впервые видит ту, кого видит впервые, но о ком точно знает, что она станет его возлюбленной, сравнивал это ощущение с торжествующим восходом солнца над серой пустошью, с порханием бабочки, чьи крылышки отливают перламутром, и даже с подземными толчками большой мощности. Затем голос певца смолк, и стали слышны нежные слова любви, которыми влюбленные обменивались вплоть до неуместного появления в дверях человека средних лет с густыми бакенбардами. Влюбленные отпрянули друг от друга, а белокурый юноша принужден был с криками исчезнуть со сцены, тогда как барышня в локонах, залившись внезапными слезами, упала на кровать и зарыдала, уткнувшись лицом в подушечку земляничного цвета. Музыкальный фон – на этот раз бессловесный и скорбный вплоть до похоронного – зазвучал громче, а потом исчез, когда из затемнения возникла реклама гигиенических прокладок. Мать отозвалась на это саркастическим ворчанием и отпустила реплику, которую Поло толком не расслышал, потому что она послужила предлогом для того, чтобы встать и объявить, что уходит. Что с тобой, сынок? – спросила мать. Устал? Поло кивнул. Спать пойду. Мать шумно жевала, не сводя глаз с экрана. Ну, давай, с набитым ртом произнесла она. Поло прошел в столовую, разделся и лег на циновку, пропитанную всеми его нутряными соками, но заснуть не мог. Дождя в эту ночь не было, но ветер, на рассвете внезапно и неистово налетевший с моря, долго ломился в двери и окна, так что те ходуном ходили в петлях, и Поло думал, что кто-то – может быть, дед, восставший из гроба, такая нелепая мысль пришла к нему на заре – ломится к ним в дом. Когда зазвонил материн будильник, показалось, что проспал полчаса, не больше. Он вытянулся на циновке и произвел опись своих злосчастий: болели голова и горло, ломило колени и ступни, слегка подташнивало, и такая жуткая тяжесть во всем теле просто пригвождала к полу, что только крики матери: «Ты опять опоздаешь на работу, бессовестный! Кем ты себя мнишь, подонок?» – развеяли дремотную истому.
Воскресное утро он провел в отвратительном настроении. В обед спустился в лавочку, купил банку кока-колы и выпил ее под плакатиком, воспрещавшим здесь распитие спиртных напитков, глядя на многочисленные машины, из которых по дороге на пляж вылезали и заходили купить лимонада со льдом и каких-нибудь сластей люди, одетые по-пляжному, – пузатые мужчины в бермудах, нарядные женщины в смешных соломенных шляпках, которые грозил сорвать ветер, хнычущие дети, тащившие с собой свои пластиковые ведерки, совочки, надувных китов. День был хорош для солнечных ванн, и потому Поло не слишком удивился, обнаружив на одном из топчанов, расставленных вокруг бассейна, толстяка – в том же самом купальном костюме, что и в тот раз, когда они впервые пили на причале, покинув праздник по случаю дня рождения недоноска по имени Мики Мароньо, который наверняка тоже был где-то здесь и шумно плескался в детском секторе бассейна вместе с еще двумя малолетками под бдительным приглядом няньки в форменном платье. Поло непринужденно приблизился и начал собирать мусор, уже скопившийся на лужайке, с каждым шагом приближаясь к толстяку, который, заложив руки за голову и прикрыв пол-лица темными очками, делал вид, что дремал. Даже под мышками волосы у него были светлые, вернее, буровато-бесцветные, а рыхлый, лоснящийся от крема живот, испещренный красными бороздками растяжек, был огромным искушением для кулаков Поло. Он отвел глаза и стал наблюдать, как Мики, не слушая истерические запреты няньки, подобрался к бортику главного бассейна и плюхнулся в воду. Маленький силуэт, неуловимый и гибкий, как у детеныша крокодила, скользнул к самому дну, а потом Мики вынырнул, но не сразу – зеленые глаза выпучены, ручонки молотят по воздуху, а беззубый рот разинут в улыбке – к вящему облегчению няньки, которая, прижав смуглую руку к трепещущей груди, уже собиралась броситься в воду спасать гадкого неслуха. Беспечный смех в ответ на робкие упреки, небо, белесое, словно выцветшее от жары неподвижного солнца, вода такой прозрачной синевы, какой Поло никогда не видывал прежде. Как же ему хотелось бултыхнуться в нее на глазах у испуганной няньки и невыносимых сопляков, как хотелось спастись от зноя, погрузиться, как Мики, в прозрачную воду, коснуться животом самого дна, выложенного голубой мозаичной плиткой, а не грязного, липко-илистого дна Хамапы, единственного «бассейна», известного ему. От реки задул ветерок, неся с собой запах лимона, и толстяк, кажется, очнулся от дремы. Кто его знает, о чем он думал раньше, но сейчас расплылся в улыбке. Поло сделал вид, будто собирает окурки у лежака. «Готово?» – спросил Франко. Голос звучал хрипло, скрипуче. «Чего это с тобой?» – спросил Поло, увидев, что левый глаз у него окружен розоватой, с лиловой каймой тенью, переползавшей за след от очков. Улыбка толстяка застыла у него на лице, сделавшись еще шире, но притом безжизненной. «Отец приехал повидаться, а старики ему рассказали про мои подвиги». «И он тебя наказал?» – допытывался Поло, но толстяк только пожал плечами, а потом расцепил руки: средний палец на правой кисти был загипсован. «Значит, в девять? – спросил Поло. – Они точно дадут тебе машину?» Толстяк сунул руку в карман и выудил оттуда брелок с ключами от «Хонды». Поло с мешком для мусора в руках отвернулся; сердце его трепетало в груди.