может спрыгнуть, кролик быстрыми восьмерками, петляя, запрыгал из угла в угол полки. Поняв, что должен вновь соединить их, подхватив кролика, Сергей вновь опустил его в сумку; безумно мотнув головой, крольчиха, забившись в угол, что-то выдавливала из себя; подняв голову и оглянувшись, на секунду быстро заскребя по днищу сумки передними лапами и так же внезапно остановившись, словно подсеченная, она повалилась на бок; нагнувшись, он увидел, как по дну сумки из-под нее побежали струйки крови; напружинено стоя, быстро, мелко подрагивая всем телом, кролик неподвижно смотрел на нее. Перекошено корчась, изогнувшись в спине и запрокинув голову, крольчиха подняла в воздух вытянутую заднюю лапу; отскочив к задней стенке сумки, на секунду замерев, рванувшись вперед, кролик внезапно с разбега изо всей силы ударил ее головой в живот, содрогнувшись, словно вдруг откуда-то получив новые силы, крольчиха вновь вскочила на четыре лапы; растопырено простояв секунду, она повалилась на бок снова; вновь отскочив к задней стенке и рванувшись вперед, кролик вновь ударил ее в круглящееся брюхо; на секунду замешкавшись, словно ожидая чего-то, он остановился около нее; запрокинув голову, наотмашь она ударила его задней лапой с выпущенными когтями; два глубоких параллельных взреза из-под глаза к носу тут же намокли красным, кровь закапала вниз. Не обращая внимания, кролик, на шаг отступив, смотрел на крольчиху; внезапно вновь вскочив на четыре лапы, вытянув шею, дернув глазами направо и налево, крольчиха, словно присев, привалилась к стенке сумки; подвинувшись, она заглянула под себя; на шаг отступив, она снова встала; на дне сумки среди крови он увидел четыре розово-голых вытянутых тельца; доставая зубами обрывок ткани, крольчиха чуть подвинулась в сторону; в углу сумки, в горстке пуха он увидел еще двоих. Некоторые из телец были неподвижны, другие чуть заметно шевелились. Оставляя за собой капельки крови, крольчиха подгребала к зародышам тряпки; заслоняя собой крольчат, она легла в углу сумки; приблизившись к ней и остановившись, кролик неподвижно смотрел на нее; кровь из рассеченной щеки, капая на дно сумки, смешивалась с кровавыми разводами, оставленными крольчихой. Быстро вытянув голову, крольчиха лизнула его щеку; сделав пару шажков к ней, подойдя вплотную, он вылизывал шерсть у нее за ушами. Понимая, что должен что-то сделать для них, пошарив в пакете, Сергей насыпал еще корма в плошку, вода в другой плошке была; не обращая внимания на него, прижавшись, они вылизывали друг друга. Разбуженная треском пластикового пакета с кормом, Наташа подняла голову; приподнявшись на локте, она быстро заглянула в сумку.
— Родила?
— Да.
— Много?
— Шестеро, кажется.
Не отрываясь от сумки, опустив ноги на пол, она поспешно застегивала платье.
— Пуха мало. Надо у проводницы ваты одолжить.
Быстро надев туфли, она выскочила в коридор. Наклонившись, он снова заглянул в сумку. Подкрашивая капавшей кровью воду, кролик пил из плошки, крольчиха вылизывала его. Вытянутые розовые комочки шевелились в углу. Вернувшись, отщипывая от куска ваты, Наташа с быстрым смешком присела у сумки.
— Она мне свои прокладки предлагала.
Кивнув, чувствуя, как что-то наваливается на него, он оперся плечом о стенку вагона.
— Хорошая женщина.
Еще слыша, как стучат колеса, чувствуя, как безмолвие затягивает его и не желая этого, он провалился в сон.
13
Разбуженный Наташей, увидев плывущие мимо окна брошенные составы на путях и громады домов в отдалении, поднеся к лицу ее руку с часами и увидев, что проспал весь путь до Киева, поднявшись, протолкавшись через коридор до купе проводницы, он перетащил ковер с боеголовкой в тамбур; обвешанная сумками, Наташа остановилась в коридоре за несколько человек до него. Дождавшись толчка остановки и лязга открываемой проводницей двери, они выбрались с вещами на платформу; взяв носильщика, докатив вещи до вокзальной кассы, он поменял рубли на гривны, в кассе наугад спросив, нет ли мест в мягком вагоне; неожиданно получив положительный ответ, он заплатил за двухместное купе; пройдя за носильщиком полвокзала, докатив тележку до вагона, уже по предупредительному поведению проводницы поняв, что сможет договориться с ней обо всем, что нужно, на всякий случай все же затащив вещи в купе, тут же вернувшись, быстро договорившись с проводницей и заплатив ей, он перетащил ковер с боеголовкой к ней в каморку; возвращаясь в купе, он взглянул на график движения на стенке — поезд отходил через пять минут. В купе, забросив сумку с пробойником на багажную полку, опустившись на мягкий диван, он перебросился несколькими фразами с Наташей; платформа чуть заметно подвинулась мимо окна; без толчка, почти бесшумно поезд тронулся с места. Секунду глядя на проплывавшие мимо пути, сбросив груз и тут же ощутив другой, в один миг заново схваченный воспоминаниями и мыслями, прерванными сном, словно заново вспомнив себя, неподвижно-пристально он смотрел в разгонявшийся пейзаж. Со свежестью чувств хорошо выспавшегося человека ощущая все то, что вполсилы ощущал утром, уже ясно все видя, зная, что сейчас быстро и без труда доберется до сути, он понимал, почему вчера мог совершить убийство. От момента выстрела откатывая время назад, когда он без раздумий согласился на предложение Сергачева, потом еще назад, когда, откинув более выгодные варианты, он ввязался в проект по разработке военной техники, который никому тогда не был нужен, потом еще назад, в советские времена, когда просиживал до глубокой ночи с такими же, как он, разработчиками в лаборатории с гремящим двадцатью четырьмя вентиляторами компьютером, электрочайником в углу, горой поставленных друг на друга осциллографов и старым советским магнитофоном, игравшим Black Sabbath, потом еще назад, когда школьником он читал книги о походах Евгения Савойского, Фридриха и Суворова, он понимал, что было что-то в нем самом, что сделало его готовым к этому выстрелу задолго до того, как он нажал на спусковой крючок; вечная заточенность на выполнение задания, которое было абсолютной ценностью, а все остальное пустяком, — все это с детства было само собой разумеющимся и естественным для него; он не раздумывал, когда получил задание, он не раздумывал, когда нажимал на спусковой крючок, он не взвешивал и не размышлял, прежде чем убить Вовчика, ему не о чем было размышлять, он убил его по инерции жизни, с радостью готовый сделать что-то для страны; он въехал в этот выстрел, как в давно наезженную колею; ради всего лучшего, что он любил в жизни и считал важным в самом себе, он выстрелил в соотечественника. И выстрел этот был бесполезным — помня последний крик Вадика перед смертью, с абсолютной ясностью он понял, что Вадик без всякой помощи сам разоружил бы Вовчика: как профессионал, он был на голову выше его, помощник ему был не нужен. На мгновение он похолодел от самого страшного — ему показалось, что все, о чем он сейчас думает, он понимал за секунду до выстрела. Пусть сокращенно, но он понимал, что должен вмешаться, пока Вадик все не сделает сам; словно новобранец, призванный в самом конце войны, когда победа была уже всем ясна, спешащий хоть чем-то отметиться на войне и воплотить мальчишеские мечты, он вклинился со своим пистолетом туда, куда не должен был соваться; ради лелеемого ощущения приобщенности к делу, ради будущей гордости и внутреннего самодовольства он выстрелил в человека. Заглянув в себя, так и не поняв, правда это или нет, безогляднее и больнее погружаясь в то, что только что сделал, отрывисто и сумбурно он наблюдал череду проплывавших мимо него видений. Ему вдруг подумалось, что у Вадика наверняка должна быть девушка, девушка наверняка была, и не одна, но была главная, с которой его связывало что-то особое, не отменявшая, но отодвинувшая всех остальных, та, что смотрела на него другими глазами, которая связывала с ним свое будущее. Полушутя-полусерьезно их отношения продолжались много лет, для нее он что-то значил. С болью, внезапно глубоко поразившей его, он ощутил, что эта девушка еще ничего не знает о смерти Вадика. В этот момент, когда он ехал в поезде, Вадик для нее был жив; разговаривая по телефону с подругой, высушивая волосы феном, обдумывая детали обещанной им поездки на море, она продлевала его жизнь, оборванная им связь между ними еще существовала. Жена и близкие Вовчика наверняка уже знали, что случилось, у Вовчика наверняка была семья — у таких всегда бывают семьи — и маленькие дети, они все знали, их надежды были разбиты. Бесчисленные связи этих двух людей, все, что связывало их с другими, еще живущими, в чьей жизни они чем-то были или могли стать, словно жилы и ветви огромного дерева, по которым только что текли чувства, ожидания и планы на жизнь, — все это в один миг сомкнулось вокруг него; люди, которых он никогда не видел, но которые существовали и жили, измененное им будущее этих мужчин и женщин, их расчеты, планы, не рожденные ими дети — в грохоте вагона все это понеслось и полетело рядом с ним. Чувство погибели охватило его; ощущая, как поезд ускоряет ход, он прислонялся затылком к стенке, закрыв глаза; ему казалось, что, ускоряясь, поезд летит в небытие, в ад, где с грохотом и треском ломающихся конструкций всему придет конец; слушая и что-то говоря Наташе, чтобы она не заметила его состояния, отрывисто видя чехарду пролетавших мимо окна столбов и пашен, несколько раз вставая неожиданно для самого себя и выходя в коридор, тут же возвращаясь, словно не найдя, чего искал, у столика скрюченно он смотрел на прерываемые деревьями снопы солнечного света, не зная, куда деваться. Невозможность дальше жить так, как он жил, необходимость срочно что-то сделать, искупить, что-то изменить сейчас, сию минуту, невозможность это сделать, оторвать от себя то, что произошло, не давали ему сидеть на месте. Чувствуя, что, метаясь, сейчас выдаст себя перед Наташей, запрокинув голову, притворившись спящим, пытаясь ухватить какую-то мысль, все время упуская, он пытался остановиться и понять, что делать, солнечный свет сквозь веки колотил его по глазам. В едином солнечном потоке он что-то делал и с кем-то разговаривал; открыв глаза, поняв, что в самом деле впал в какое-то забытье, увидев лежащую навзничь Наташу, вновь закинув голову, попытавшись вновь что-то понять, соскользнув, вновь несколько раз впадая в забытье, очнувшись, в поредевшем грохоте колес он качнулся к окну снова. Увидев потемневшее небо, поняв, что пролетел сквозь время и что последний провал в сон, показавшийся ему секундой, на самом деле был долгим, видя приближающиеся желтые огни какого-то полустанка, разглядывая их, проясняя сознание, вернув ясность голове от сонной одури, тут же ударившись о те же мысли, уже обреченно, заранее зная, что ничего не придумает, он ждал остановки поезда, словно вместе с нею что-то должно было произойти. Вошедшая в купе Наташа потянулась за полотенцем, поезд замедлил ход, мимо окон побежала платформа; увидев проходящих вдоль состава нескольких человек в форме таможенников, он понял, что они на границе. Доползая последние метры, поезд, вздрогнув, чуть подав назад, остановился; в наступившей тишине из коридора послышались шаги и лязг открываемой двери, все ближе слышавшийся голос несколько раз повторил «Готовьте документы». Остановившись в мыслях, словно вместе с поездом вс