Господин Сиверс послал своего зеленого камердинера в конюшню и приказал, чтобы обоих наездников — и графа Фермора и его собственного — прислали наверх в павильон. Через несколько минут они явились — ферморовский долговязый парень в облегающей шапке с козырьком и сиверсовский, тот самый веснушчатый конюх с бритой физиономией, который оба раза принимал у меня лошадь у подъезда господского дома.
Граф Сиверс сказал:
— И вам и мне нужно с глазу на глаз дать нашим гонщикам указания. Согласны?
— Само собой разумеется! — ответил граф Фермор, вытирая потное лицо. Я не понимал, почему он так нервничает, если все равно получит свои деньги, независимо от результата состязания.
— Поговорим с ними на веранде, вы по правую сторону салона, я по левую. Согласны? — спросил Сиверс и повернулся ко мне: — Беренд, вы тоже с этим согласны?
— Да-да, почему же нет, — пробормотал Фермор, а я в ответ на комедиантское обращение ко мне кивнул головой.
Господа вышли из салона на веранду, каждый со своим наездником. Я остался один и из окна с правой стороны видел, как граф Фермор сильно размахивал руками, объясняя своему в шапке, как тому следует скакать. Если бы я подошел вплотную к окну, то, наверно, смог бы разобрать и слова. В большом стенном зеркале, висевшем у того же правого окна, я одновременно видел левое и — сквозь него — как граф Сиверс постоял мгновение со своим конюхом на другой стороне веранды, и казалось, что он вообще ничего ему не сказал. За исключением одного слова, которое сопроводил скупым движением руки. Будто сказал:
— Сделай!
Графы вернулись со своими наездниками.
— Но у моего наездника должно быть право до начала состязания проехать по всей вашей конной дорожке, — сказал Фермор. — Чтобы знать, какая она!
— Разумеется, у вас есть на это право, — сразу согласился Сиверс и, в своем комедиантском духе, совершенно серьезно обратился ко мне: — Не правда ли, Беренд, вы тоже считаете, что это естественно?
— Да, разумеется.
— Очень хорошо. Граф Фермор, пошлите своего наездника… как его зовут?
— Пийтер. — Он произнес даже «Пийтё».
— Англичанин?
— Нет. Пеэтер. Но мне так привычнее.
— Совершенно справедливо. Пошлите своего Пийтё ознакомиться с беговой дорожкой. Моему Марту этого не требуется. Однако, Беренд, если вы не возражаете, Март поедет впереди и покажет ее Пийтё и его лошади. Мы подождем их возвращения. Они поедут мелкой рысью. На это Уйдет больше двадцати минут. Потом им потребуется сорок минут на отдых. Чтобы быть совершенно свежими. Сейчас без двенадцати минут двенадцать. Десять минут — дойти и оседлать. В час внизу у триумфальной арки… как вы сказали, граф Фермор, как это называется?
— Старт! — выпалил граф Фермор нетерпеливо.
— Правильно, старт. Понимаете, я стараюсь по мере возможности восполнять свое образование…
Мне показалось, что в последних словах послышалась ирония, которой он наслаждался. И он продолжал:
— Для этого самого старта — чтобы все было в объективных руках — господин Беренд подаст знак пистолетным выстрелом. — И спросил до удивления чистым эстонским языком: — Мальчики, есть вопросы? Нет, — Он жестом показал, что Пеэтер и Март могут идти. — А теперь, мои господа, я предложу вам чашечку кофе. Как принято в этом доме.
Он позвонил в колокольчик. Зеленый камердинер сразу же вошел с перекинутым через локоть свежим накрахмаленным передником и поварским колпаком в руке.
— О-о-о-о, — сказал граф Фермор, — значит, вы окажете нам честь — и сами…
Очевидно, причуда Сиверса была ему знакома.
— Я согласен, это проявление уважения, — игриво согласился Сиверс, — но это и деликатес. И я желаю, чтобы кофе был безупречным. Так. И безупречный кофе сразу будет готов.
С помощью слуги он переоделся.
— Чувствуйте себя как дома.
Когда Сиверс вместе с камердинером ушли, Фермор вытащил из кармана старомодную голландскую трубку, насадил на нее два белых двухвершковых мундштука и набил фарфоровый чубук ароматным батавским табаком. Он высек огонь, сделал первую затяжку и, выпуская дым, спросил:
— Кем вы, молодой человек, служите у графа Сиверса?
Я не имел никакого представления, намеревается ли господин Сиверс раскрыть своему партнеру по пари, что я занимаюсь ракверескими делами. Не исключено, что если я это сделаю, то могу что-нибудь нарушить в его планах. Я осторожно сказал:
— Я гость графа Сиверса.
И подумал, что такой статус в известной мере поднимет мой престиж, который, как мне казалось, господин Сиверс странным образом поддерживает в глазах Фермора… Кроме того, подумал я, мое положение гостя будет свидетельствовать, что я у Сиверса не на жалованье. Что могло бы послужить поводом для исключения меня из игры, и тем самым я лишился бы всякой возможности подтолкнуть раквереское дело в нужном мне направлении… Я сказал:
— Я являюсь, если смею так сказать, для господина графа Сиверса… другом его близких…
И подумал: пусть понимает как хочет. Если будет дальше спрашивать, буду и дальше лавировать. Но граф Фермор прекратил расспросы и только попыхивал трубкой.
К счастью, через несколько минут вернулся граф Сиверс с дымящимся кофейником и тремя золочеными чашками. С помощью камердинера он опять переоделся и собственноручно налил все три чашки. К моему облегчению, я не был вовлечен в беседу за кофе и мог беспрепятственно следить за ней: как любезно по отношению к господину Сиверсу и к а к храбро по отношению к пруссакам вел себя граф Фермор под Цорндорфом (партия Сиверса) и какую исключительную храбрость, симметрично под Куннерсдорфом, граф Сиверс проявил против пруссаков и к а к он был любезен к графу Фермору (партия Фермора).
Без десяти минут час графы поднялись из-за стола. Граф Сиверс сунул мне в руку пистолет, и мы стали спускаться на площадку перед господским домом.
Под триумфальной аркой уже стояли лошади с наездниками в седле. Графы подошли к коням. Каждый потрепал своего по морде или по холке и сказал несколько слов наезднику.
Граф Фермор:
— Ну, несись как сатана! Только смотри, чтобы последний подъем раньше времени не изнурил его! Гляди, чтобы он не споткнулся у тебя на спусках. И чтобы, идя рядом, не стал фордыбачиться. Вначале можешь отстать — я уже говорил тебе, — но не больше чем на десять шагов, помни!
Граф Сиверс, в отличие от Фермора, сказал только одно слово:
— Пошел! — и слегка хлопнул Люцифера по шее.
Смешно, но каждый повел себя так, как я ожидал этого от другого.
Я поднял пистолет и взглянул на графов. Камердинер стоял с карманными часами в руке:
— Господа, время ровно… — он выдержал десять ударов сердца и произнес, — час!
Я нажал курок, кони рванулись и понеслись с горы, разбрызгивая щебень.
Господин Фермор схватил господина Сиверса за плечо и хотел, чтобы тот побежал с ним в гору.
— Зачем?
— Отсюда не видно! Посмотрим сверху! С веранды!
По раскрасневшемуся, потному лицу графа Фермора я видел, как страстно жаждал он победы Бука, своего укороченного Буцефала. И, следовательно, как же ему хотелось избежать необходимости вмешаться в решение сената по поводу раквереского прошения, Я так и не понял, почему он так сильно желал этого избежать. Так же как мне осталось неясным, к чему стремился или чего добивался граф Сиверс. Если не считать ту особую звонкость, которая, мне показалось, прозвучала в его ответе, то я не рискнул бы предположить, что он страстно жаждет победы.
— Нет, нет! Подождем здесь. Если мы начнем следить сверху, то в нужный момент не успеем сюда обратно. Если желаете, идите сами. Я хочу видеть последнее усилие! Вблизи!
— Я тоже. Я тоже! — воскликнул граф Фермор. — Ведь решающим может оказаться один фут!
— Само собой разумеется! — подтвердил Сиверс — и мне показалось, что не без злорадства.
Мы стояли на краю площадки. В мелькании солнечных бликов и тени от деревьев я старался за графскими спинами следить за часами и прислушивался к стуку копыт, но через две минуты после старта все затихло. Мысль, что один фут или даже меньше может оказаться роковым для победителя и побежденного и что я, как судья, должен буду в нужном случае веско высказать решение, меня достаточно смущала, уже хотя бы по причине условия графского пари. У меня даже сжалось от страха сердце, когда я подумал: в сущности, мне, возможно, придется решать не исход графского пари, а судьбу Раквере…
К счастью, через семь минут все решилось, и настолько бесспорно, что им не пришлось меня ни о чем спрашивать. Я точно не помню, что в эти семь минут Сиверс рассказывал Фермору (свидетельство того, насколько я был взволнован). Какую-то дурацкую историю какой-то придворной дамы (имя он не назвал) и какого-то пажа. У дамы был золотой медальон и в нем — миниатюрный портрет этого пажа. Но тут дама стала обманывать своего возлюбленного с прусским послом, паж украл у нее медальон и между золотой крышкой и своим маленьким лицом засунул огромного дохлого прусака. Повесил ли он медальон обратно даме на шею, или послал его прусскому послу, или сделал что-то еще, я так и не узнал, потому что за поворотом дорожки на склоне послышался цокот копыт, господин Сиверс умолк, и, как мне показалось, лицо у него от напряжения окаменело. У господина Фермора слух был, видимо, слабее. Потому что он воскликнул: «Скачут! Скачут!» — когда лошади уже показались в парке между деревьями, и сразу стало видно, что черный конь, то есть Люцифер, иными словами граф Сиверс, был на полтуловища впереди белого — Буцефала, то есть графа Фермора. Будто белый гнался за своей неуловимой, а может быть, все же уловимой тенью. Граф Фермор сплюнул и, несколько пригнувшись и оттопырив зад, чтобы доставали руки, колотя себя по белым коротким штанам, закричал:
— Бук! Бук! Эх, ты, мать твою за ногу! Schnell! Darling![40] Давай! Давай!
Граф Сиверс молча и неподвижно стоял точно под самой аркой. Только стоял он как-то странно кособоко, вдруг правое плечо стало намного ниже левого. Мне хотелось смотреть на лошадей, но я не мог отвести глаз от него. Чтобы понять, что с ним происходит. И понял: он опирался на трость. И за два