ее и вежливо спросил (два старика, склонившиеся над длинным, в три локтя, водным зеркалом, пахнущим водорослями), не может ли господин Деэн что-нибудь узнать по поводу решения, касающегося города Раквере, ну, скажем, воспользовавшись старым знакомством, господин Деэн выпятил свой длинный подбородок и так сильно затряс головой, что с его парика в аквариум посыпалась пудра (прямо будто мука забвения — подумал Рихман), и дюжина сиреневато-зеленых, поди знай каких, мальков рванулась на поверхность ловить пушинки… И мы остались в таком же неведении, в каком находились до поездки Рихмана в Петербург, и нам действительно больше ничего не оставалось делать.
Предпринимала ли госпожа Тизенхаузен в то же время что-либо против решения сената, я не знал. Во всяком случае, моими услугами для писания протестов она не пользовалась. Только вряд ли она их не писала. Можно предположить, что составление их, как особенно ответственных, она поручила своим таллинским или даже петербургским адвокатам. Во всяком случае, весной шестьдесят седьмого несколько недель провела в Петербурге. Но спустя месяц после бесполезной поездки Рихмана в столицу, в начале октября шестьдесят восьмого года, моя госпожа вдруг объявила мне:
— Беренд, приготовьтесь к путешествию. Завтра вы поедете со мной в Петербург. У меня там дела. Мне нужно иметь при себе грамотного человека.
О моих обязанностях она мне ничего не сказала, а сам я побаивался спросить, ибо казалось весьма правдоподобным, что дело, которым она собиралась заняться, было связано с решением сената. И я наконец понадобился ей в связи с теми мерами, которые она собиралась предпринять против этого решения.
Утром она вручила мне брезентовую папку с бумагами и сказала, что я отвечаю за нее головой. В большую мыз-скую карету для путешествий моя госпожа села вместе с Тийо. Старому камердинеру Техвану было приказано надеть поверх камзола дождевик из просмоленной парусины и лезть на запятки. Мне надлежало сидеть рядом с кучером, где, разумеется, не было крыши для защиты от дождя, однако боковой фонарь, во всяком случае с одной стороны, немного защищал от ветра.
По требованию госпожи нас везли с умеренной скоростью. В опасных местах вдоль побережья, между Онтика и Вока и в долине реки Пюха, где можно было сломать шею, она приказывала кучеру и камердинеру слезать и взбудораженных лошадей, у которых от волнения дрожала кожа, вести по краю пропасти под уздцы. Оттого что деревья и кусты стояли над свинцово-серой пустотой моря безлистые, эта близость пропасти казалась какой-то особенно оголенной и опасной. Как я уже сказал, приказано было двигаться с умеренной скоростью, но зато в первый день мы ехали целых одиннадцать часов и, несмотря на разъезженную дорогу и проливной дождь, поздно вечером добрались до Нарвы. Следующую ночь мы провели на почтовой станции в Клопино, или Клопиной деревне (не зря это место получило свое название), и на третий вечер, уже в сумерках, под снегом вперемешку с дождем, мы въехали в столицу империи.
Кто там бывал, знает город, конечно, лучше меня, а тем, кому там бывать не приводилось, рассказать о нем достаточно впечатляюще я не сумею.
Мокрый снег покрыл белыми пятнами крыши окраинных деревянных домов, дочерна промочил некрашеные стены. Но вдруг под колесами нашей кареты исчезло зыбкое чавканье слякоти, и его сменил приятный и надежный стук лошадиных подков — кып-кып-кып. Я понял, что мы выехали на деревянные торцовые мостовые в центре города, о которых так много говорилось. А мокрый, холодный полированный гранит дворцов и по берегам каналов блестел справа и слева тем сильнее, чем больше загоралось свечей в окнах и масляных фонарей на углах улиц.
Тридцать лет назад, когда после большого петербургского пожара в город опять сгоняли строителей, конопатый старый Тийт, сидевший рядом со мной, каким-то образом оказался послан сюда из Раквере на земляные работы. Несколько лет гнул здесь спину, кое-как научился ломаному русскому языку и уже позже, будучи кучером, не раз возил сюда свою госпожу. Так что улица, куда мы уже в полной темноте доехали, была, как он сказал, «Пальссая Идальянская», а дом, перед которым мы свернули во двор и подъехали к подъезду, принадлежал молодому господину Иоханну Тизенхаузену. Здесь, в этом городе, он называл себя Иван Андреевич и года два назад был назначен обер-гофмейстером двора.
Тихому, безмолвному камердинеру явно были даны распоряжения, как нас принять, сам же господин граф находился в Зимнем. Нас разместили в комнатах для гостей и в комнатах для слуг, меня, в соответствии с моим положением, — в какую-то промежуточную. Дом был меньше раквереского господского дома. Даже значительно меньше. Но намного роскошнее. Вместо наших истертых плитняковых полов, голой штукатурки и каких попало обоев — обитые штофом стены, зеркала и полированный мрамор, во всяком случае — в парадных комнатах. Н-да. А на следующее утро нас принял Иван Андреевич фон Тизенхаузен. Когда камердинер пришел за нами, госпожа приказала мне взять под мышку папку с бумагами и сопровождать ее.
Господину Иоханну было никак не больше сорока лет: деятельный мужчина в белом завитом парике, на розовом лице быстрые серые глаза. Его, по-видимому, обычно ничего не значащая улыбка при встрече с моей госпожой казалась даже искренней и живой.
— Здравствуйте, любезная тетушка. Надеюсь, вы хорошо почивали. Да-да-даа. К нашему счастью, вы находитесь здесь, у нас…
Госпожа ответила жестко и в то же время весело:
— Да, нахожусь здесь, мой милый родственник, к счастью или к несчастью, не знаю. И я не уеду отсюда до тех пор, пока ты не уладишь этого дела. А это Беренд Фальк — мой гувернер и секретарь. Мои бумаги у него, — Она обратилась ко мне: — Вручите их господину Иоханну.
Я попытался это сделать, но господин Иоханн белой в кружевном манжете рукой отвел нашу папку в грубом брезенте:
— Любезная тетушка, нам не требуется никаких бумаг. По крайней мере, сейчас. Бумаги могут понадобиться сенату. Наша милостивая государыня императрица не станет в них рыться. И писать нам сейчас ничего не нужно. Нам нужно будет поговорить с императрицей. Но прежде всего нам следует поговорить между собой. Вам и мне. Кхм. Для этого секретарь не требуется. — Он взглянул на свою тетушку и на меня.
Моя госпожа сказала:
— Беренд, дайте сюда папку и обождите меня в приемной.
Мне не оставалось ничего другого, как отдать ей папку, поклониться и выйти в приемную, закрыв за собой дверь.
Я просидел в маленькой изысканной приемной четверть часа, вдоль и поперек сосчитал розы на обивке всех четырех стен, перемножил их, вычел из этого числа отсутствующие за счет дверей, окон и кафельной печи, получил в результате 1486 роз и тут только заметил на столике у камина номер «Санкт-Петербургских ведомостей» за минувшую неделю. Наверное, нельзя считать неделикатностью, что я взял его и стал просматривать. Могу только сказать: страницы перелистывал и вдоль газетных колонок скользил мой собственный палец, но водил им, должно быть, божий перст! Кажется, в разделе «Светские новости» я вдруг прочитал возле своего ногтя: «На прошлой неделе с заграничных вод возвратился в столицу господин General еn chef и Oberhofmarschall граф Карл фон Сиверс и, находясь в добром здравии, во вторник устроил прием в своем великолепном доме у Царицына луга».
Значит…
Прошло, очевидно, не меньше часа или даже полутора, кока моя госпожа вышла из кабинета Ивана Андреевича. К этому времени я уже принял решение. На следующий день, в субботу, я добыл нужные сведения и с вечера попросил у госпожи разрешения в воскресенье утром пойти в церковь. Я имел в виду лютеранскую церковь св. Анны, которая находилась где-то на берегу Невы и, как мне разъяснил Тийт, не так уж далеко от Царицына луга. И поскольку я все равно был свободен от поручений, то разрешение, разумеется, получил. Кстати, еще в приемной господина Иоханна я какое-то мгновение взвешивал безумную возможность: если госпожа снова доверит мне бумаги, не следует ли мне спрятать их за пазухой и передать Сиверсу?! И попросить — ибо ничего другого мне бы не оставалось — попросить убежища в его доме?.. Мысль промелькнула, но я тут же от нее отказался. Потому что понял: одно дело руками раквереских плутов напустить в комнату госпожи Тизенхаузен жаб или сунуть под застреху красного петуха (если Сиверс действительно когда-нибудь это делал или инспирировал — откуда мне знать?). Но совсем другое дело — спрятать или сжечь все раквереские документы на право владения и взять на себя риск укрытия вора. Однако сама судьба все для меня упростила: выйдя от графа Иоханна, госпожа Тизенхаузен не отдала мне обратно брезентовую папку. Полагаю, по внушению графа Иоханна, что, с одной стороны, было немного оскорбительно, но с другой — действительно упростило дело.
Итак, в воскресенье, в половине десятого утра, я торопливо вышел из дому без папки. Для этого необозримо огромного города путь мой был, наверно, даже коротким. Но на этих неимоверно просторных, пустынных, продуваемых ветром незнакомых улицах, среди непонятного чередования незаконченного строительства, огородов и дворцов, оказался все-таки весьма далеким. Когда я вышел к реке, ветер почти сбивал меня с ног. Широкая, как озеро, свинцово-серая река под таким же свинцовым небом казалась какой-то удручающе голой. А лиловато-серый гранит парапета и спускающихся к воде лестниц — где под мокрым снегом, где под шелестящими, твердыми снежинками — напоминал полузамерзшую и полурастаявшую тушу разрубленного на части огромного зверя.
На одну минуту я зашел в церковь св. Анны, вошел в толпу и в звуки органа. Мне казалось, что я буду лучше защищен от подозрений, если хотя бы узнаю, как эта церковь выглядит внутри.
После нескольких вопросов я легко отыскал дом графа Сиверса. И фортуна действительно мне благоприятствовала. Мне открыл знакомый уже по Вайвара зеленый камердинер, он меня узнал и, кажется, поэтому сразу согласился отнести мою записку своему господину.
Я разглядывал вестибюль и пытался решить, где каменный паркет и стены великолепнее: коричневый и желтые у господина Иоханна или зеленоватый и серые здесь, но к выводу прийти не успел. Слуга вернулся и провел меня наверх.