Глава 1
1
В эту весеннюю ночь на морском берегу у подножия заросших густыми лесами гор Финикии полновластный властитель долины Нила и всех прилегающих к ней стран фараон Рамсес Второй спал глубоким здоровым сном, как и положено молодому двадцатичетырёхлетнему мужчине, проведшему предыдущий день в непрестанном движении на открытом воздухе. Под утро густые тучи заволокли светлеющее, серо-фиолетовое небо с медленно гаснувшими звёздами и пошёл дождь. Он весело, но недолго побарабанил по крышам палаток полевого египетского военного лагеря, раскинувшегося под стенами финикийского города Сидона, и затих. В походном шатре фараона стало прохладно и сыро. Рамсес открыл глаза, вдохнул полной грудью свежий ароматный финикийский воздух, пахнувший солоноватой морской водой, густым острым йодистым духом выброшенных на берег водорослей и душистой, чуть горьковатой кедровой смолой зелёных гигантов, росших неподалёку на горных склонах, перевернулся на другой бок и снова заснул, потеплее завернувшись в медвежьи шкуры, сшитые в просторное одеяло, оно с трудом прикрывало более чем двухметровую фигуру молодого властелина. Уже погружаясь в тёплые глубины сна, Рамсес с удовлетворением услышал, как успокаивающе привычно шумит неподалёку прибой и изредка перекликаются с проходящими мимо патрулями стоящие на постах египетские часовые. Их хриплые, простуженные голоса походили на клёкот каких-то таинственных морских птиц.
Как только первые лучи восходящего из-за гор солнца окрасили розовато-алым светом заснеженные вершины, высившиеся неподалёку от морского берега, Рамсес проснулся, вскочил со своего походного ложа и стремительно выбежал из шатра. Сегодня был намечен штурм Сидона, крупнейшего и богатейшего из городов Финикии. Точнее, брать приступом решили ту часть города, которая размещалась на суше, на каменистом полуострове, глубоко вдающемся в море. Перед ним находился остров, где располагалась самая неприступная часть Сидона, тоже обнесённая высокими стенами, подножие их день и ночь лизали волны моря.
«До островка тоже дойдёт очередь», — думал молодой повелитель древнейшей страны Востока, зевая и потягиваясь во весь свой огромный рост.
Обыкновенные люди своими макушками не доставали даже до плеча. Рамсес смотрел на них сверху вниз пугающе пронзительным взором, лишь немногие могли выдержать этот тяжёлый взгляд. В лице фараона было что-то от хищной птицы. Огромные глаза, чуть навыкате, могли смотреть, почти не мигая, даже на солнце. Орлиный нос словно выточил искусный скульптор, губы обычно были плотно сжаты, волевой подбородок выступал вперёд особенно выразительно, так как молодой фараон почти всегда надменно и величественно откидывал голову чуть назад. Когда же он сводил прямые густые брови до глубокой складки на переносице и начинал сверкать своими соколиными очами, уголки губ опуская вниз к крепкому подбородку с ямочкой, то придворные падали ниц уже не по привычке и заведённому издревле обычаю, а с искренним ужасом. В облике молодого властелина и вправду было в эти минуты так много беспощадно-божественного, что обыкновенному смертному хотелось раствориться в пыли у его ног или провалиться поглубже под землю, только бы не чувствовать на себе испепеляющий взгляд равного богам исполина.
Но Рамсес не злоупотреблял своим умением повергать в ужас подданных. Он был ещё жизнерадостным молодым человеком, хотя черты ранней зрелости уже отчётливо проглядывали во всём его величественном облике. Ведь с восьми лет он был соправителем своего отца. И хотя поначалу мало понимал в делах огромной империи, но постоянное погружение в этот беспрерывный, не терпящий никаких остановок поток правления, приходилось день и ночь быть в курсе дел своего отца, фараона Сети Первого, выковало из смышлёного, рослого не по возрасту мальчика, а потом юноши умного человека, знакомого со всеми бюрократическими тонкостями работы громоздкого государственного механизма Египта. Кто-кто, а древние египтяне были, пожалуй, самыми ревностными бюрократами в тогдашней вселенной. Но несмотря на свою раннюю зрелость и постоянное общение с канцелярскими крысами, Рамсес не превратился в сухого крючкотвора-чиновника, управляющего страной из пыльного кабинета, заваленного горами свитков папируса. Его спасли от этой участи частые, почти ежегодные военные походы, в которых он обязательно участвовал. Отец, Сети Первый, принялся сразу же, как только пришёл к власти, наводить порядок в отдалённых мятежных провинциях своей империи: Сирии с Финикией — на севере и Нубии — на юге.
Если про кого можно было сказать, что он взращён на барабане, так это про Рамсеса. Воздух военного лагеря, длинные переходы под палящим солнцем, бешеные скачки на колесницах, постоянные упражнения с луком, копьём, мечом и боевым топором закалили его могучее тело и такой же могучий дух. Он не мог представить себя вне родной обстановки военного лагеря: грохота барабанов, призывных команд, подаваемых флейтами, трубами и лужёными глотками командиров всех рангов, грубых перебранок копейщиков с лучниками, ржания коней колесничего войска и, конечно же, рычания боевого льва, которого всегда водили в походы на позолоченной цепи и которого сам фараон лично по утрам кормил отборными кусками сочащегося кровью мяса. Но сегодня с утра никакой еды зверю не полагалось. Ведь предстоял бой! А что может быть страшней голодного, свирепого льва?!
Рамсес услышал возбуждённый рёв и встрепенулся. Нужно было начинать то, что он подготавливал почти восемь месяцев: штурмовать Сидон. Фараон отлично понимал, что без взятия этого самого влиятельного финикийского города останется только на папирусе весь блестяще продуманный и разработанный план подготовки баз снабжения войск в Финикии для обеспечения в будущем глубоких походов на север в Сирию и Месопотамию против главных врагов египетского царства — хеттов[55]. Необходимо было во что бы то ни стало именно сейчас, пока не подошли основные силы войска противника, полностью овладеть Финикией. Пора было начинать штурм. Рамсес посмотрел на небо своим соколиным взором. Из-за гор уже вставало солнце.
Однако как ни торопился Рамсес к войскам, он невольно залюбовался видом моря. У берегов оно было окрашено в мягко-зелёные, салатные тона. Но если присмотреться, то в волнах, с вкрадчивым шумом рассыпающихся по песчаному пляжу, можно было заметить и синие, и белые, и даже светло-коричневые оттенки. А когда поднимались глаза к горизонту, то отчётливо было видно, как зелёный цвет резко переходил в густой тёмно-фиолетовый, окрашенный багровыми отблесками утренней зари. Фараон ещё раз с наслаждением вдохнул полной грудью свежий морской воздух, повернулся и быстро, широкими шагами двинулся к одному из самых высоких холмов предгорий. С него весь город был как на ладони, оттуда фараон намеревался руководить штурмом жемчужины Востока.
Вскоре Рамсес в сопровождении большой свиты шёл через оливковую рощу. На его бёдрах пенилась мелкими складками гофрированная белоснежная юбка-повязка с такого же цвета передником, доходившим почти до колен. На груди сверкали ожерелье из разноцветных драгоценных камней и золотая подвеска с изображением крылатого солнца. На голове был обычный для египетского воина чёрный короткий парик. Оружие властелина — почти двухметровый сложносоставной лук, тетиву которого мог натянуть, пожалуй, только его хозяин, секиру, страшный меч-секач[56], напоминающий по форме огромный серп, а также позолоченные шлем и панцирь[57] несли сзади оруженосцы. Весь царский арсенал был изготовлен из редчайшего для того времени материала: закалённого почти до твёрдости стали железа, пластины которого с трудом через тайных посредников вывозили из гор Анатолии, где в то время кузнецы-хетты, единственные в древнем мире, обладали тайной изготовления бесценного металла.
Босыми ногами фараон чувствовал влажную прохладу рыжей каменистой земли, политой ночным дождём. Неестественно вывернутые ветви и стволы деревьев серо-грифельного цвета, опушённые негустой бледно-зелёной листвой, были обильно покрыты росой и блестели в первых солнечных лучах, как лакированные. По роще бродило стадо бело-серых коз, которые неторопливо хрустели свежей весенней травкой. Перед царём Египта простёрлись ниц, только его увидев, трое пастухов. Это были новобранцы, которых их командир приставил к стаду, брошенному местными жителями, укрывающимися за стенами города.
— Что это? — возмущённо воскликнул Рамсес, узнав по набедренным повязкам и чёрным парикам своих воинов. — Вот-вот начнётся штурм. У нас каждый воин на счету, мы вынуждены за золото нанимать даже чужеземцев с далёких островов, а тут три здоровых парня коз пасут!
— Прикажешь, о повелитель, посадить их на кол? — деловито спросил начальник конвоя его величества, огромный детина, свирепо пыхтевший плоским широким носом. Нос выдавал его родство с негритянской расой, хотя цвет кожи был вполне египетский — красновато-жёлтый.
Один из распростёртых на животах у ног фараона новобранцев испуганно охнул. Это был медник Пахар. Его приятели Бухафу и Хеви лежали молча и даже не вздрогнули, когда услышали столь суровый приговор.
— Была бы твоя воля, Семди, ты половину бы войска пересажал на кол, — усмехнулся фараон. — А кто тогда воевать будет?
— Нам очень не терпится повоевать, о повелитель, да живи ты вечно, — подал голос Хеви и поднял от земли свою лукаво-смышлёную физиономию. — Мы лучники, только совсем недавно прибыли сюда из Фив. Но если в наших руках появятся луки, то многие из этих коварных финикийцев свалятся со стен, пронзённые острыми стрелами. А после боя я могу нарисовать большую картину о воинских подвигах нашего фараона, царствуй он бесконечно долго, хоть вот на той скале. А мой товарищ, искусный каменотёс Бухафу, высечет картину в камне, и тысячу лет после нас все будут любоваться подвигами вашего величества при штурме Сидона.
— Так ты, оказывается, художник? Где работал раньше? — заинтересовался Рамсес.
— В Фивах на украшении храмов и гробниц в мёртвом городе, — ответил Хеви. — Там же трудились и мои товарищи — каменотёс Бухафу и медник Пахар. Пахар, кстати, изготавливает превосходные резцы, они режут гранит и мрамор, как свежий овечий сыр.
— Хорошо, отправляйся с товарищами в свой отряд лучников и принимайся за дело. Непокорным сидонянам нужно преподать хороший урок. А о козах не беспокойся, они от этой сочной травки никуда не уйдут. И ты сам и твои командиры смогут вечерком после битвы полакомиться козьи молоком и мясом, — рассмеялся Рамсес.
— О, мой повелитель, — ответил Хеви, — мои начальники боятся ни того, что эти козы куда-нибудь убегут, а то, что в соседнем с нами отряде копейщиков полным-полно любителей жареного мяса, да и колесничие любят свежий сыр, приготовленный из козьего молока.
— Ну, на войне кто проворный, тот и живой, да к тому же и сыт, и пьян, — заметил фараон, явно забавляющийся этим разговором. — Так что побыстрее берите штурмом крепость и бегом назад к вашим мясу и сыру. Тогда ни копейщики, ни колесничие не успеют опередить вас и наложить на них свои лапы.
Когда трое новобранцев вскочили и кинулись что есть духу в расположение своего отряда, Рамсес сказал одному из молодых офицеров, окружавших его:
— Иди, Кер, быстро за ними, проследи, в какой отряд прибегут. Расспроси о них у командира, и если правда, что говорил этот смышлёный парень, то передай начальнику, чтобы поберёг всех троих. Во время штурма в первые ряды их не совал, тем более не гнал на стены. Мне художники ещё понадобятся. У этого умная мысль возникла, — фараон посмотрел на гладкий отвесный склон скалы, возвышающейся над городом.
Рамсес представил, как эффектно здесь смотрелся бы барельеф с его изображением в полный рост, несущегося на колеснице и натягивающего огромный лук. Но тут же вспомнил, что город не только не взят, но даже штурм ещё не начат. Все воины с горячей дрожью в ногах от нетерпения, как огромная свора охотничьих псов, ждут сигнала, чтобы ринуться на стены, скрывающие несметные богатства финикийских торговцев, известных всему Востоку своей оборотистостью и жадностью. Фараон быстро зашагал к своему командному пункту. За молодым гигантом почти бегом понеслась вся его свита. Ближе всех к Рамсесу семенил хранитель его сандалий. По круглой, упитанной физиономии текли струйки пота. Он с ужасом следил за босыми ногами фараона, опасаясь, что какой-нибудь острый камешек или колючка вопьётся в божественную пятку. Тогда свирепый Семди уж точно посадит бедолагу хранителя на кол. Но судьба была благосклонна и к божественным пяткам, и к тому, кто нёс позолоченные царские сандалии. Невредимый Рамсес взбежал на холм, окинул взглядом стены города, свои войска, выстроившиеся под ними большой дугой, и махнул рукой. Тут же бесчисленные барабаны и флейты известили всех, что штурм начался.
2
Колонны египетских войск пришли в движение. Восемь месяцев ожидали они этого момента, упорно осаждая Сидон. Египтяне соорудили вокруг крепости деревянную стену, названную звучно: «Рамсес, ловящий азиатов», благо на окружающих холмах деревьев было сколько угодно. Сотни патрулей, кружа по окрестностям, постоянные караулы на сторожевой стене пристально следили за тем, чтобы сидоняне не могли провезти и мешка зерна. Военные корабли египтян надёжно блокировали город с моря. В Сидоне начался голод. Египетские же войска ещё осенью, когда приступали к осаде, убрали хлеб с полей противника, но его надолго не хватило. Тогда регулярно стали прибывать морские караваны из Египта, привозя зерно и финики. Египетские воины закалывали захваченный у финикийцев скот и ели вдоволь мяса, как в праздничные дни у себя на родине, умащали тела оливковым маслом и трофейными благовониями, пили лучшие на Востоке финикийские вина. Профессионалам, из которых состояло войско Рамсеса Второго, нравилась такая война. Единственно, что портило настроение египетским военачальникам и самому фараону, так это то, что азиаты никак не хотели сдаваться. Они безрассудно и нагло отказывались приползти на животах, поклониться славе фараона и вымолить дыхание своим носам. Египтян возмущало такое упорство. Поэтому-то они и решили покончить разом с двусмысленным положением — взять город и хорошенько проучить этих невоспитанных азиатов, не желающих признавать славу египетского оружия и превосходство богов долины Нила над своими местными божками.
Египтяне начали штурм с большим подъёмом. Они подступили к тройному ряду высоких, зубчатых, серо-чёрных, каменных стен и принялись штурмовать первый. Копейщики, прикрываясь в передних рядах огромными, с человеческий рост, щитами, обшитыми толстой гиппопотамовой кожей, и двигаясь ровными колоннами, достигли наконец первой, самой невысокой стены и, закинув на неё длинные деревянные лестницы с крючьями на верхних концах, сплошным потоком полезли по ним вверх. Небольшие прямоугольные щиты были прикреплены к спинам. За пояса воины заткнули секиры, боевые топоры и мечи, в зубах крепко зажали кинжалы или широкие ножи. На стене была дорога каждая секунда, и, стремительно поднявшись, бойцы пускали сразу в ход кинжал или нож. В той давке и свалке, которая образуется наверху в первые минуты рукопашной схватки, нет даже мгновения, чтобы выхватить из-за пояса меч или боевой топор, да в сутолоке и не размахнёшься как следует. На гребне стены в эти решающие для всего приступа минуты начиналась ожесточённейшая резня, когда бойцы пускали в ход даже зубы, если кинжал вдруг застревал в рёбрах врага и не было ни возможности, ни времени во всеобщей давке вытащить его и снова пустить в дело. Но защитники крепости отлично знали, что ни в коем случае нельзя допустить египтян на стену. Поэтому-то и били с остервенением с размаху всем, что было у них в руках, по головам египетских ратников, одетых в круглые коричневые кожаные шапочки, обшитые зеленоватыми бронзовыми пластинками. В ход шли и мечи, и топоры, и кистени, и копья, и простые дубины с металлическими гвоздями, которыми, кстати, отлично орудовали местные пастухи, с озверением вымещая на египтянах свою злобу за потерянные стада овец, коз и буйволов, которых пожирала у них на глазах все эти восемь месяцев чужеземная саранча. Среди пастухов особо выделялся горообразный, весь заросший густыми чёрными волосами Дагон, авторитетный предводитель всего сельского плебса[58], загнанного в город египтянами.
— Бей их! — рычал косматый предводитель финикийского мужичья, опуская утыканную гвоздями палицу на голову очередного настырного египетского копейщика, пытающегося взобраться на стену. — Отомстим ненасытному краснозадому ворью за наших коз, овец и коров, — хрипел пастух, с жутким «е-ы-ых», вылетаемым из его глотки, разбивая вдребезги подвернувшуюся ему иноземную голову. — Пусть мясо наших буйволят встанет колом в их поганых глотках.
Разве могла какая-то кожаная шапочка, даже и в бронзовых пластинках, спасти от такого удара! Но египетские воины не прекращали напор. Они лезли и лезли вперёд. Ни оружие, ни камни, сыпавшиеся на головы и спины, не могли их остановить. Но вот сверху полилось кипящее растительное масло вместе со смолами. Оно горело на облитом человеке, и ничем невозможно было стереть эту дьявольскую смесь, которая, казалось, изрыгается самими духами зла из преисподней. А когда к этому ещё добавился расплавленный свинец и олово, пехотинцы с жуткими проклятиями отступили от стен. Защитники города, длинноволосые и бородатые, в пёстрых шерстяных одеждах и в живописных разномастных головных уборах и шлемах, казалось, собранных со всего Востока, торжествующе замахали руками, проклиная врагов и вознося благодарственные молитвы многочисленным финикийским богам. Самой заметной была высокая импозантная фигура в пурпурных одеяниях. Это был верховный жрец Сидона Керет, совмещавший со своей высокой религиозной должностью и царский скипетр. Правда, его власть в военной и гражданской сферах была значительно ограничена Народным собранием полноправных граждан городской общины и Советом десяти, составленных из богатейших и влиятельнейших олигархов города, заправляющих почти всеми делами от имени избравшего их народа. Он возжигал смолистые курения на жаровне и воздевал руки к небесам, призывая благословение богов и их помощь сидонянам. Худое лицо с крючковатым носом горело огнём фанатичной веры. К жрецу подвели только что пленённого египетского копейщика. Он пошатывался, зажимая кровоточащую рану на голове.
— Да будут к нам благословенны боги и впредь! — возбуждённо затряс своей длинной узкой бородкой Керет и вновь взмахнул жаровней, из которой вырвались клубы ароматного густого бело-серого дыма.
Один из воинов, сопровождающих царя Сидона, передал, почтительно кланяясь, верховному жрецу большую, сверкающую золотом секиру и забрал жаровню.
— Примите, о наши владыки, Баал[59] и Анат[60], эту скромную жертву, — возопил Керет, взмахнул секирой и опустил её на пленного, который, покорно склонив голову, стоял на коленях. Блеснувшая на солнце секира разрубила несчастного копейщика почти до пояса. Густая багрового цвета струя крови ударила в царя Сидона из перерубленной артерии. Керет протёр залитые горячей кровью глаза и продолжил с привычной аккуратностью рубить на куски агонизирующую жертву. Скоро части ещё трепещущей человеческой плоти разбросали со стен города, как и положено было по старинному финикийскому обычаю.
— Это только начало наших жертвоприношений, о небесные повелители, — заверил царственный изувер своих кровожадных богов. — Даруйте нам победу и вы упьётесь человеческой кровью досыта ещё сегодня до захода солнца!
Керет вытер окровавленные руки о свою пурпурную мантию и, подрагивая козлиной бородкой, с которой проворно скатывались багровые капельки, продолжил размахивать бронзовой кадильницей. Запах человеческой крови смешивался на стене с тонкими благоуханиями возжигаемых драгоценных смол, доставленных в Финикию из далёкой Аравии. Сидонский царь вместе со своими свирепыми богами с удовольствием вдыхал эти изысканные ароматы, причмокивая худыми старческими губами.
Но защитники города рано торжествовали. Раздались громкие команды на египетском языке, протрубили трубы, и на финикийцев, ещё не успевших передохнуть, хлынул поток стрел. В бой вступили знаменитые лучники долины Нила. И недаром их слава лучших стрелков гремела по всему Востоку. Свистя оперением, стрелы с тяжёлыми бронзовыми наконечниками, выпущенные из сложных составных луков, изготовленных из разных пород дерева, рога, кости и даже бронзы, с силой впивались в людей на стенах, шутя пробивая и кожаные с бронзовыми пластинками панцири и даже щиты, покрытые медью. Финикийцы проворно попрятались за зубцы башен и стен, боясь на мгновение высунуться в бойницы.
Египтяне подтащили к стенам высокие деревянные шатры, из которых торчали длинные брёвна-тараны с острыми металлическими наконечниками. Укрытые от стрел противника воины в этих деревянных каркасных осадных сооружениях начали своими таранами буквально сметать верхнюю часть стен — зубцы, бойницы, выступы-балконы, где засели сидоняне. Тех, кто увернулся от тарана, настигали безжалостные стрелы метких стрелков.
— Вот мы сейчас им ещё один гостинчик пустим, — приговаривал громко Хеви, посылая очередную стрелу в защитников крепости.
Он стоял вместе со своими приятелями, а теперь и сослуживцами, бывшими грабителями гробниц за линией огромных щитов, которые невозмутимо держали чёрные до синевы негры со страусовыми перьями в волосах. Лучники по очереди отступали на несколько шагов назад из-под укрытия, выбирали цель на стене, стреляли и быстро шагали вперёд под защиту щитов. Хеви хоть и успел уже прославиться среди лучников своим удивительно острым зрением и меткостью, не мог стрелять из тяжёлого, сложносоставного лука. Сил не хватало как следует натянуть тетиву. Но из простого лука, вырезанного из акации, он пускал каждую стрелу так метко, что повидавший немало командир маленького отряда лучников, состоявшего из шести человек, светло-коричневый нубиец Нахт, только качал своей круглой головой в зелёной шапочке и повторял вздыхая:
— Да ты просто дьявол, а не человек. Сетх твой отец. У тебя что, стрелы заговорённые?
— Успокойся, Нахт, я не злой дух, а человек с острым взором художника и душой поэта, — самодовольно рассуждал Хеви, — и не тряси ты своей башкой передо мной, мешаешь же целиться, — фамильярно прикрикнул он, натягивая тетиву, на командира. Как истинный артист своего дела, он мог это себе позволить, тем более в горячке боя. — В какой глаз попасть вон тому бородатому в жёлтом колпаке на угловой башне?
— В правый! — сказал стоящий рядом Пахар, приложив к бровям мозолистую ладонь козырьком и вглядываясь в защитников угловой башни.
Стрела со свистом ушла в полёт. Все стоящие вокруг Хеви притихли, затаив дыхание, следя за полётом шершня со смертоносным бронзовым жалом. Финикиец в жёлтом колпаке взмахнул руками, замотал длинной чёрной бородой, обхватил ладонями пронзённое лицо и рухнул ничком между двумя зубцами. Через мгновение он уже валялся на спине у подножия стены.
— О, Амон всемогущий, — воскликнул нубиец Нахт, — стрела торчит в правом глазу! — Повернувшись к Хеви, восхищённо и чуть испуганно, он добавил: — Нет, ты и вправду к нам из преисподней явился.
— И не только он, — ехидно улыбаясь, проговорил Пахар, — мы все трое оттуда, из мёртвого города, что на западном берегу Фив. Ну, конечно, не в преисподней, но недалеко мы спускались не раз.
— Прикуси язык, ишак болтливый! — рявкнул стоящий рядом Бухафу. — Принеси-ка мне лучше новый колчан со стрелами, не видишь, этот уже пустой, — он бросил колчан под ноги. — И воды не забудь.
Бухафу с его огромной силой не стоило особого труда освоить стрельбу из тяжёлого составного лука. Он пускал стрелу с такой мощью, что она, когда попадала в цель, насквозь пробивала не только шит, но и финикийца, прячущегося за ним.
Пахар быстро схватил брошенный приятелем пустой колчан и кинулся назад, туда, где на повозке со сплошными деревянными колёсами лежали запасы новых стрел, бурдюки и фляги с водой. Трудолюбивый ремесленник с золотыми руками, которыми он мог быстро и качественно изготовить любой инструмент или оружие, совершенно не умел стрелять из лука. Сколько командир Нахт ни пытался его научить, ничего не получалось.
— Более тупого лучника я ещё не встречал, — ругался старый воин, давая тяжёлый подзатыльник меднику каждый раз, когда тот делал очередную неудачную попытку поразить мишень, поставленную у него прямо под носом.
Оттого и занимался Пахар во время боя подсобными работами, выполняя обязанности оруженосца при своих товарищах. Он едва принёс два колчана, полные стрел, и большую флягу воды, как раздались повелительные звуки трубы. Копейщики, закрепив шиты за спину, вновь ринулись колоннами, как бесстрашные и трудолюбивые муравьи, с деревянными лестницами на стены. Теперь отпор защитников был значительно слабее. Как ни призывал своих богов помочь сидонянам верховный жрец Сидона, облачённый в пурпурные одеяния, обильно политые кровью врагов, на этот раз удача была на стороне египтян. Они сумели захватить почти всю первую линию стен. Ожесточённый бой шёл уже за отдельные не захваченные башни, а в некоторых местах он перекинулся даже на вторую линию обороны города. Рамсес потирал руки, нетерпеливо прохаживаясь по вершине холма, откуда наблюдал за ходом штурма. Но тут случилось неожиданное для египтян. Ворота на небольшом отрезке первой линии, ещё не захваченном штурмовавшими, вдруг распахнулись и оттуда одна за другой начали стремительно вылетать боевые колесницы противника. Быстро построившись в несколько линий, они ринулись в тыл египетской пехоты, буквально разметав её, как бурный ураган ветра разносит плохо уложенные стога сена.
— Хамвесе, ко мне! — крикнул Рамсес, повернувшись к военачальникам, окружавшим его на холме.
Командующий колесничими войсками, или как его называли сами египтяне — начальник коней, подбежал.
— Где наши колесницы?
— Они за холмами, — показал рукой на север военачальник.
— Кто их так далеко разместил от стен города?! — опять закричал фараон. Его лицо налилось тёмно-бордовой краской гнева.
— Мы думали, что колесницы при штурме не понадобятся, — ответил, запинаясь, Хамвесе.
— Вызвать немедленно все колесницы сюда, — приказал Рамсес одному из своих офицеров, — а ты слушай мой приказ, — обратился фараон уже спокойно к командующему колесничного войска. Усилием воли Рамсесу удалось подавить в себе вспышку гнева. Он решительно, но негромко проговорил: — Построишь свои колесницы не широким фронтом, как обычно, а колонной по восемь в ряд. Ударишь вон туда. Видишь, их колесницы, выйдя из двух ворот, распались на два отряда и между ними образовалась брешь. Ударишь в неё. Когда вклинишься, дойдя почти до стены, то прикажешь колесницам развернуться. По четыре колесницы из каждого ряда должны повернуть вправо и влево. Получится две шеренги, которые ударят в тыл этим финикийцам. А дальше за вами пойдут копейщики, и тогда уж ни один финикиец не вернётся обратно под защиту своих стен. Действуй!
Когда фараон вновь обратил свой взор на поле боя, то увидел, что положение египтян ещё более осложнилось. Один из отрядов вражеских колесниц при поддержке пехоты окончательно смял египетские войска и ворвался в военный лагерь, расположенный у моря. Рамсес видел, как наглые хетты и финикийцы грузят на телеги мешки египетской пшеницы, запрягают в них буйволов и везут к городу. Другая часть проворных сидонян разметала по брёвнышку деревянную стену и подожгла её остатки.
— Пропади всё пропадом! — опять вспылил молодой владыка. — Они хотят воспользоваться нашей пшеницей. Если они её увезут, то тогда будут сидеть за своими проклятыми стенами ещё сколько угодно времени, издеваясь над нами. Оружие мне, живо. Приказываю всем моим отборным, — так фараон называл свою гвардию, состоящую в основном из шердан и сицилийцев, — ударить в тыл. Семди, передай Алесанду, чтобы ни один воз с пшеницей не достиг города! Иначе его люди не только не получат жалованья за год, а каждый третий окажется на коле ещё до захода солнца! — приказал Рамсес командующему шерданов.
Фараон быстро надел свой длинный, до колен панцирь, покрытый мелкими позолоченными металлическими пластинками, шлем, вскочил на колесницу, стоящую у подножия холма, и ринулся во главе десятка колесниц военачальников, а также скачущего сзади конвоя к военному лагерю у моря.
Безрассудно было столь малыми силами пытаться разбить большой отряд финикийцев, вторгшийся так далеко в расположение египетских войск, но Рамсес такой задачи перед собой и не ставил. Он хорошо понимал, что на короткое время своим стремительным и дерзким до сумасшествия броском отвлечёт внимание финикийцев, задержит их, а тут должны будут вступить в бой шерданы, отличные, свирепые вояки, которые отнюдь не хотят корчиться на колах, вместо того, чтобы вечерком, как обычно, поесть жареного мяса и запить его хорошим вином. Всё случилось, как рассчитывал молодой полководец. Финикийцы сначала опешили, когда им в тыл ударили колесницы во главе с самим фараоном. Они побросали мешки с зерном, повозки, волов и метнулись к стенам города. Но вскоре, увидев, что их атакует всего лишь горстка колесниц и пехоты, развернулись и обрушились на дерзких нападавших. Тут схватка для египтян стала жаркой.
Рамсесу не впервой было идти врукопашную. В прошлых походах он частенько врубался во главе своих колесниц в плотные ряды пехоты в Сирии и в Нубии, получая после боя нагоняй от своего отца, Сети Первого, который на самом деле гордился своим бесстрашным сыном, но очень боялся его потерять. Теперь Рамсес сам был главнокомандующим и сдержать его уже было некому. Он как морской вал пронёсся по финикийским рядам. Выпустив быстро на скаку все стрелы и раскидав короткие дротики, фараон всё же вынужден был остановиться, так как буквально увяз в облепивших его, как мошкара, воинах в остроконечных колпаках из кожи и войлока, покрытых зеленоватыми бронзовыми пластинками.
— Он наш, мы захватили самого фараона! — вопя от радости, финикийцы, как стая шавок, ринулись на огромного египетского слона.
Но сидоняне и хетты рано торжествовали. Прикрываемый сзади могучим Семди, который ни на шаг не отставал от своего повелителя, Рамсес, схватив огромный меч-секач в правую руку, а в левой зажав секиру, начал с таким неистовством и мастерством отбиваться от нападающих, что, потеряв с десяток людей, посечённых как колосья серпом — мечом царственного жнеца, финикийцы отступили, поражённые.
— Это на самом деле живой бог! — закричал в ужасе один из сидонян весь в пятнах крови своего товарища, которому египетский царь только что снёс голову одним взмахом своего меча.
— А ну-ка расступитесь, трусливые торгаши. Сейчас я проверю, какого цвета кровь течёт в жилах у этого бога с берегов Нила! — прорычал огромный, как гора, хетт с длинным стальным мечом в правой руке и кинжалом в левой.
Он сбросил с плеч, чтобы не мешал, длинный пурпурный плащ, говоривший о его знатности, и остался в одной кожаной рубашке, почти достающей ему до колен, обшитой железными пластинами. На голове сверкал железный остроконечный шлем, украшенный серебряными львами.
— Никому к нам не приближаться, — приказал знатный хетт. По мановению его руки хеттские воины расчистили вокруг него и Рамсеса просторную площадку. — Настал самый великий момент моей жизни, — произнёс человек-гора с толстенными, покрытыми густыми чёрными курчавыми волосами руками и ногами. — Для Тудхали, племянника покойного царя Мурсили[61] и двоюродного брата нынешнего царя хеттов Муваталли[62], наступал самый главный момент его жизни. Великий бог Грозы Тешуб[63] подарил мне встречу в бою с самим фараоном. О таком подарке судьбы я и мечтать не мог: отрубить голову царю египетскому или пасть от его меча, есть ли большее счастье для настоящего воина?! — громко рычал горбоносый хетт с большими весёлыми карими глазами и бритым широким подбородком, по которому змеился длинный неровный шрам. — Но ты не думай, что уйдёшь отсюда живым, — добавил он, — про твой меч я так, к слову сказал. Ещё никто не оставался с головой после того, как скрещивал свой меч с моим.
Тудхали засмеялся, обнажив огромные, как у кабана, зубы, и вдруг легко и быстро, несмотря на свой немалый вес, приблизился к фараону. Семди попытался закрыть своего господина, но Рамсес отстранил его:
— Прикрывай мне спину, а об остальном уж я сам позабочусь. Мне давно не приходилось встречаться с равным по силе противником. Помню, последний раз я дрался на дубинах с огромным негром в Нубии. Его чучело по сей день хранится у меня во дворце. Пришла пора прибавить к моей коллекции ещё один экземпляр.
Фараон стремительно бросился вперёд и нанёс сильнейший удар своим огромным мечом, зажатым в правой руке. Тудхали с трудом отбил этот выпад. Насмешливая улыбка исчезла с его широкой дочерна загорелой физиономии с полными красными губами. Хетт крякнул и мощно заработал мечом и кинжалом. Теперь настал черёд защищаться фараону. Но тут-то и проявилось качество, поражавшее всех его противников: несмотря на огромный рост и солидный вес, Рамсес летал как бабочка на поле боя на своих сильных, стройных и длинных ногах. Его стремительность, быстрота реакции и лёгкость были поразительны. Вскоре с хетта слетел разрубленный шлем, панцирь в нескольких местах был уже разодран и сквозь прорехи обильно сочилась кровь. Человек-гора задыхался, пот, смешанный с кровью, обильно струился по его лицу. А фараон выглядел свежим и бодрым, как и в начале боя.
Окружающие хетты и финикийцы были поражены. Тудхали слыл непобедимым бойцом в Анатолии, Сирии, Финикии и Месопотамии. О нём слагались легенды везде, куда хоть раз приходили воины хеттов. А теперь на глазах у сидонян могучий воин, подобно чёрному буйволу сметавший всё, что вставало у него на пути, превращался в мышонка, с которым небрежно играл огромный безжалостный кот.
— Да он подобен богам! — раздались крики суеверных финикийцев. — Разве можно простому человеку тягаться с богом?!
А бог тем временем зорко посматривал поверх голов столпившихся вокруг сидонян, не появились ли наконец его отборные молодцы, шерданы в своих рогатых бронзовых шлемах. И как только увидел, что предводитель его гвардии Алесанду приближается на своей колеснице, а за ним бегут бравые сицилийцы, потрясая круглыми щитами и длинными прямыми мечами, то перестал тянуть бой и стремительно провёл победную серию ударов мечом и секирой. Тудхали громко захрипел, упал навзничь и в конвульсиях испустил дух.
— Подберите труп, сделайте из него чучело и поставьте в угол моего шатра. Пожалуй, этот хетт был посильней нубийца, — небрежно приказал Рамсес придворным, пробившимся к своему повелителю вместе с шерданами.
Но фараон плохо знал хеттов. Они все как один кинулись защищать поверженное тело своего командира и вождя. Как ни пытались шерданы выполнить безжалостное приказание своего фараона, но хеттские воины унесли труп Тудхали с собой. И в дальнейшем всё пошло не так, как хотел живой бог, повелитель долины Нила. Несмотря на удачные действия египетских колесниц, защитники крепости, участвующие в вылазке, правда с большими потерями, но смогли пробиться назад в город. Первая линия стен, изрядно потрёпанная таранами осаждающих, была отбита и тоже осталась в руках сидонян. Египетские войска отступили на исходные позиции, перед которыми дымились головешки, всё, что осталось от стены, недавно называемой звучно — «Рамсес, ловящий азиатов». Сейчас это звучало как насмешка.
3
Фараон метал гром и молнии. Он срочно собрал военный совет на площадке у себя перед шатром. В грязи и пыли, а многие и в крови своей и чужой, египетские военачальники сидели на низких стульчиках кружком перед походным троном Рамсеса, который задавал им множество горьких вопросов:
— Откуда у осаждённых оказались вполне способные колесничные войска, если только недавно вы меня убеждали, что сидоняне съели с голоду всех своих лошадей и якобы даже принялись за кошек и собак?
— Почему так вяло шёл штурм?
— Кто и почему так далеко от стен разместил наши колесницы?
С каждым вопросом головы военных опускались всё ниже. Никто не смел посмотреть в глаза фараону. Многие решили, что им придётся сегодня же вечером оказаться на коле или склониться над плахой. Но в момент суровых испытаний для всего высшего командного состава египетской армии нашёлся человек, который тихонько предложил разъярённому Рамсесу перейти в шатёр и продолжить разговор один на один. Этим смельчаком оказался визирь Рамос, правитель Северного Египта и главный жрец бога Сетха, особо почитаемого в Западной Дельте Нила, откуда был родом сам фараон. Рамсес посмотрел с досадой на старого учителя, которому доверял больше всех на свете, естественно, после смерти своего отца, и пнув на ходу попавшийся под ногу стульчик, вошёл в шатёр. Там он стал нервно ходить из одного угла в другой, поглядывая на усевшегося на низком стульчике сухонького, одетого в простую льняную тунику, старичка, снявшего парик и поглаживающего свою белую лысую голову, по форме напоминающую кокосовый орех. Рамсес вдруг вспомнил, как он ещё маленьким мальчиком сидел перед своим учителем, слушал его мудрые слова и мысленно хихикал, ожидая, когда тот погладит себя по лысине сухой ладошкой. Рамос всегда это делал, когда изрекал особо умные мысли. Фараон улыбнулся. Он был отходчив, а на своего учителя вообще не мог долго сердиться. Тот обычно оказывался прав, хотя это иногда и раздражало выросшего ученика.
— И что же ты, учитель, мне хотел сказать такого важного, что прервал военный совет в столь ответственный момент? — спросил Рамсес, раздражённо подрагивая левой ногой.
— Сядь, мой милый, — показал на кресло перед собой Рамос, — и послушай своего старого учителя. Да и не дрыгай, пожалуйста, ты коленкой, я тебя ещё маленького не мог никак отучить от этой дурацкой привычки.
Рамсес рассмеялся и откинулся на спинку походного кресла. Раздражение прошло, и он готов был внимательно слушать учителя.
— Послушай, Сеси, ты ведёшь себя не как верховный повелитель Верхней и Нижней страны, а как главарь простой разбойничьей шайки или дружины, которая приплыла к финикийским берегам с намерением пограбить и быстро вернуться домой. Разве так можно управлять огромным государством? К тому же не забывай, что ты не у себя в столице, где все трепещут перед тобой и выполняют не рассуждая любое желание. Ты вышел на арену, где перекрещиваются интересы почти всех государств нашего мира. Ведь Финикия — это, можно сказать, центр всех известных нам земель.
— Я хорошо помню уроки географии, которые ты, учитель, мне давал совсем недавно, — раздражённо прервал его фараон и снова стал трясти левым коленом, выступающим из-под гофрированной белой набедренной повязки. — Ты мне лучше скажи, что я сделал не так в последнее время, и посоветуй, что делать дальше? Как отомстить за сегодняшнее поражение, как смести с лица земли этот город, где мне посмели нанести оскорбление?
— Во-первых, Сеси, никто тебя не оскорблял. А неудачный штурм — это отнюдь не поражение. На войне главное достичь основного — выиграть войну в целом, а не каждую мелкую стычку.
— Но разве ты не понимаешь, что мне необходимо во что бы то ни стало именно сейчас захватить Сидон, до подхода главных сил хеттов и их союзников с севера? Ведь только имея крепкий тыл у себя за спиной, хорошие базы на берегу моря в Финикии, я смогу в будущем перенести военные действия в Сирию и даже в страну Митани, чтобы выйти к большой реке, текущей наоборот.
— Ты правильно рассуждаешь, Сеси, но твоя главная ошибка в том, что ты все свои цели хочешь достичь исключительно силой оружия.
— Мы же на войне, учитель. Что мне прикажешь — убедить словом сидонян сдаться, а хеттов — убраться из Финикии и Сирии? Против силы можно противопоставить только силу.
— Вот в этом и заключается твоя главная ошибка, Сеси, — проговорил Рамос, поглаживая сухонькой ладошкой свой лысый череп. — Ты не только военачальник, ты фараон, правитель огромного, мощного и богатого государства. Но сейчас в мире есть державы равные нам по силе. Это прежде всего хеттская империя. Она, конечно, не так монолитна, как наша, основание её не сплошная гранитная скала, а груда не очень хорошо пригнанных камней. Но сейчас хетты для нас — опасный противник, примерно равный по силе. И выиграет в будущем схватку тот, кто к своей силе приложит ум, хитрость, расчётливость, я бы сказал даже, изворотливость. А ты, Сеси, как дикий буйвол, прёшь всё время напролом, это меня очень тревожит, мой мальчик.
— Я с тобой, Рамос, согласен. Сила без ума, сноровки, изворотливости, как ты говоришь, не полноценна. Но что мне делать, например, в сложившейся сейчас ситуации? Как извернуться, чтобы Сидон стал моим, и я смог бы создать здесь прочную морскую базу со всем необходимым для будущего похода на север. Я согласен схитрить, но как? Посоветуй мне учитель!
— Пожалуйста, Сеси, но только слушай внимательно и перестань трясти ногами, — улыбнулся визирь, похлопав по колену фараона. — Ты должен знать, я тебе говорил об этом ещё в начале нашего похода сюда, что во всех финикийских городах существуют сильные партии из богатых и влиятельных горожан, которые живут торговлей с нами. Они связаны с Египтом традиционно многими нитями, ведь нашим отношением с Финикией не одна тысяча лет. Среди них несложно найти знающих наш язык, даже молящихся нашим богам. Но ты, как я вижу, не придал этим сведениям никакого значения, пропустив мимо своих ушей. И это очень плохо. Мудрый властитель должен хранить каждую крупицу знаний, причём складывая их не в одну кучу, а на отдельные полочки своей головы, чтобы в нужный момент свободно найти эти сведения и воспользоваться ими. Я же учил тебя это делать, Сеси.
— Так, так, — заинтересовался фараон, — ты хочешь сказать, что я должен связаться с такой партией в Сидоне и через них склонить город к сдаче? Заманчивое, конечно, предложение, но, мне кажется, малореальное. После того как сидоняне показали, что успешно могут с нами сражаться, пускать разъярённое многомесячным сопротивлением чужеземное войско в свой город, с их стороны, было бы безумием!
— А мы и не будем настаивать на полной сдаче города, — хитро улыбнулся старичок.
— Как так? — удивлённо воззрился на него Рамсес.
— А вот так! В чём наша задача? Устроить морскую базу в городе и в его пригородах, складировать там необходимое продовольствие и воинское имущество и разместить для охраны свой гарнизон. Вторая наша цель — это гарантировать, что Сидон, как и остальные финикийские города на подконтрольной нам территории, не будет проводить враждебной политики, вступая в союзы с нашими врагами и прежде всего с хеттами. Третье — это выплата нам ежегодно налога, величина которого устанавливается после переговоров сторон. Для всего этого не обязательно уничтожать такой богатый, цветущий город. Это всё равно, что зарезать корову, которая даёт тебе молоко и телят.
— У тебя есть знакомые очень влиятельные люди, к которым мы сможем обратиться с нашими предложениями или это просто общие слова? — Рамсесу всё больше нравился совет учителя.
— Есть. Я уже давно веду с ними переговоры, мой милый. Правда они были поначалу не очень сговорчивы, но восемь месяцев осады и неудавшийся, но грозный штурм наверняка сделал их позицию более мягкой. Перед реальной угрозой потерять всё, даже свои жизни, эти хитрые торговцы пойдут с нами на сделку. Им всё равно, кому выплачивать налоги — хеттам или нам, лишь бы условия, которые мы поставим, были более-менее сносные, чтобы они смогли бы спокойно заниматься своей торговлишкой, да без излишних забот жить той жизнью, к которой привыкли. А ты, Сеси, им всё это пообещаешь в послании, которое отправишь немедленно, и ещё добавишь, что будешь всем своим авторитетом и силой своей империи охранять жизнь и собственность жителей союзного города — Сидона и за границами Финикии. И всё, конечно, выполнишь на деле, а не только на словах.
Рамсес вскочил и прошёлся по ковру, которым был устлан пол шатра.
— Очень заманчивое предложение, — проговорил задумчиво фараон. — Вот теперь я понимаю, что ты имел в виду, говоря, что к силе нужно присовокупить хитрость и изворотливость.
— Все вместе это называется мудростью, Сеси, — с мягкой улыбкой глянул на молодого властелина Рамос. — Я тебя призываю именно так вести дела. Это прекрасно, что у тебя есть мощная хватка военачальника и что ты отличный, бесстрашный воин. Но прежде чем кидаться на противника с мечом, прикинь сначала, а нельзя ли использовать внутренние слабости в стане твоих врагов себе на пользу. Постарайся всегда заручиться союзниками перед войной, а противников попробуй перессорить друг с другом. Может так статься, что и воевать не потребуется и ты сможешь чужими руками добиться того, чего желал. Но для этого ты должен знать, что творится во всех окружающих тебя странах. Поэтому не жалей денег на лазутчиков, на приобретение друзей везде, куда простираются твои интересы. Всё время собирай сведения о своих врагах и союзниках, раскладывай их по полочкам в голове и всегда будь готов вынуть и использовать к вящей выгоде. Помни главную истину: самое ценное в жизни — это не золото и драгоценные камни, а знания в совокупности с умением их использовать для достижения своих целей. Ну как, мой милый, я тебя убедил? — спросил старик, поглаживая свою макушку ладошкой и поглядывая ласковыми глазами на бывшего ученика.
— Каждый раз убеждаюсь в твоей мудрости, учитель, — снова присел рядом с ним фараон. — Составь же текст письма с моими предложениями и принеси его мне. Но сделай это побыстрей. Сейчас дорог каждый час.
— Письмо уже давно написано, Сеси, — усмехнулся учитель. — Вот оно, — визирь вынул два свёрнутых трубочками папируса из своего широкого рукава. — Составлено на двух языках: нашем и финикийском. Прочти.
— Отлично, — проговорил Рамсес, быстро просмотрев содержание папируса. — А кого мы пошлём с ним в город?
— Есть у меня на примете такой человек. Он по отцу египтянин, из очень родовитой семьи, а по матери финикиец. Говорит на местном языке без акцента. К тому же может в совершенстве писать и на нашем, и на финикийском, и на вавилонском, который, как ты отлично знаешь, употребляется в Азии везде, как язык дипломатии. Хорошо, что он чиновник, а не простой лазутчик или какой-то там мелкий шпион. Посылая его, мы подчеркнём важность своего предложения. Правда он довольно молод, но уже неплохо себя показал в службе. Именно он привёз нам сведения о заговоре против тебя в Фивах, организованном вторым жрецом Амона Пенунхебом. Кстати, с решением нельзя тянуть. Ведь это как гнойник на теле. Если не вскрыть его вовремя, то он может заразить весь организм. Как ты решил расправиться с заговорщиками? Может, мне самому выехать в Фивы и навести там порядок? Силы на это у меня ещё найдутся.
— Давай сначала быстрей закончим дела в Финикии. А потом уж я лично займусь выжиганием внутренней заразы, — нахмурился фараон. — Кстати, если я не ошибаюсь, твоего знатока языков и верного мне человека зовут Риб-адди?
— Молодец, Сеси, тут ты даже меня удивил! — воскликнул визирь.
— Недаром же ты меня учил раскладывать всё по полочкам в голове, учитель. Преданных людей нужно помнить, чтобы было, на кого опереться в трудную минуту, — улыбнулся Рамсес, садясь на скромное походное кресло, украшенное только золотом и серебром, без многочисленных драгоценных камней. — Зови это чудо-дитя двух народов, я уверен, что ты его, как и письмо, припрятал, если не в рукаве, то где-то поблизости.
Рамос хлопнул в ладоши и что-то приказал бесшумно появившемуся слуге тихим голосом. Через несколько минут Риб-адди уже лежал на животе у ног фараона.
— Встань Риб-адди, — милостиво обратился к нему Рамсес. — Можешь стоять в моём присутствии. Хочу тебя поблагодарить за верную службу. Ты разоблачил подлые замыслы предателя Пенунхеба и его сообщников и подвергался большой опасности, доставляя нам такие важные сведения. Я не забуду твоей преданности и щедро награжу тебя. Теперь вновь настала нужда в твоей храбрости и верности нам. Ты должен тайно проникнуть в город и связаться с людьми, о которых более подробно расскажет визирь Рамос, — фараон показал на стоящего рядом с креслом старичка. — От него получишь самые подробные наставления. Однако я хочу дать тебе один совет: когда ты окажешься в Сидоне, помни всё время о том, что твоя главная задача не просто передать моё послание, но и способствовать успеху всего дела в целом. А главная наша цель — это то, чтобы сидоняне перешли на нашу сторону, изгнали гарнизон хеттов и обратились ко мне с просьбой: «Дай нам дыхание жизни, чтобы мы могли от сына к сыну вдыхать от твоего могущества!» Если они сделают это, то я обещаю, что ни один сидонянин не расстанется со своей жизнью, ни один дом в городе не будет разрушен и имущество не будет разграблено. Более подробно о наших условиях и требованиях сказано в письме, которое ты передашь. Но ты должен стать не бессловесным исполнителем моей воли. Всем своим поведением и словами вселяй в сидонян уверенность, что египтяне сдержат свои слова. И одновременно веди себя с достоинством. Ты представляешь меня в этих переговорах, и всякое непочтение к тебе или оскорбление тебя — будет неуважение ко мне, твоему законному государю. Иди, Риб-адди, я уверен, что ты справишься с этим поручением. А фараон не забудет тебя, он никогда не забывает своих верных слуг.
— Я не только приложу все силы, чтобы выполнить приказ моего повелителя, но если надо, отдам свою жизнь за его интересы, — ответил юноша, заикаясь от волнения. Кланяясь и пятясь, чтобы не показать своему повелителю спины, он вышел из шатра.
Уже стемнело. На небе сияли звёзды. С моря дул непривычно прохладный ветерок. Но Риб-адди не чувствовал ничего. Его распирало от гордости. Сам фараон, да здравствует он вечно, похвалил его, назвал по имени и даже поручил новое опасное и важное задание. Он теперь не просто скромный маленький писец. Риб-адди стал личным секретным посланником фараона на переговорах с сидонянами.
— О, Амон великий, как бы гордилась моя мать, бывшая простая финикийская рабыня, или невеста Рахмира, да и отец тоже, узнав, что я удостоился такой чести! — пронеслось в голове у молодого человека.
Вышедший из шатра фараона Рамос, улыбнувшись, посмотрел в красное разгорячённое лицо юноши и сказал:
— Ты, милый мой, успокойся, отдышись и ступай за мной. Нам ещё о многом надо переговорить. А самое главное: ты должен многое запомнить. Так что приди в себя, я тебя хорошо понимаю: не каждый день приходится простому смертному разговаривать с земным богом.
Они двинулись в соседний шатёр, где располагалась походная канцелярия владыки Египта. Рядом шёл высокий чёрный слуга и освещал зажжённым факелом путь по узкой каменистой дорожке, извивающейся между корявых, с торчащими во все стороны кривыми ветками оливковых деревьев. Было слышно, как за холмами неумолкаемо шумел прибой. Ближе к городу на широкой равнине расположился сияющий огнями тысяч костров египетский военный лагерь, мерно гудевший, как растревоженный улей.