1
Ночью Риб-адди, после подробных инструкций, полученных от Рамоса, направился к стене с молодым финикийцем, Царбаалом, взявшимся провести его в город. В ответ на три свистка слуги визиря, сопровождающего юношу, в том месте, где каменная стена подходила почти к самой кромке прибоя, сверху опустили лестницу.
— Забирайтесь быстрей! — шепнул Риб-адди Царбаал, молодой, высокий бородатый финикиец в простой выбеленной тунике, похоже на рубашку, доходившую ему до оцарапанных, загорелых колен, и войлочном сером колпаке, уже намокшем от ночной росы. — Не беспокойтесь, господин, там наш человек, всё будет в порядке, — добавил он с подбадривающей белозубой улыбкой, сверкнувшей даже в предрассветном сером сумраке на почти сплошь заросшем чёрными, густыми волосами лице, указывая вверх длинной худой рукой.
Посланец фараона, одетый точно так же, как его спутник, посмотрел туда, где на фоне светлеющего неба с уже почти погасшими звёздами таинственно и грозно виднелись острые зубцы угловой башни.
— О, Амон всемогущий, вверяю тебе свою жизнь. Проведи меня сквозь все опасности живым и невредимым! — прошептав слова молитвы, Риб-адди ухватился за тонкие верёвки, из которых была сплетена лестница, и быстро, как проворная обезьянка, стал забираться вверх.
— Ого, а этот молоденький египтянин с босым лицом, оказывается, ловкий малый, — удивлённо поцокал языком Царбаал, придерживая снизу лестницу, чтобы она не раскачивалась.
Вскоре и он, негромко напевая себе под нос какую-то весёленькую песенку, полез наверх, даже не дождавшись, когда его спутник достигнет вершины стены.
— Да что, этот сидонец с ума сошёл?! — испугался Риб-адди, когда почувствовал, что лестница, по которой он стремительно взбирался, натянулась как стрела. — А если эти верёвочки не выдержат такой тяжести? — Юноша глянул вниз, и у него закружилась голова.
Далеко-далеко холодные морские волны с рокотом разбивались об острые, полузатопленные приливом скалы. Если упадёшь, то шансов остаться в живых нет никаких! Ругаясь сразу на двух языках, египетском и финикийском, Риб-адди что есть мочи заработал руками и ногами, взбираясь по тонкой верёвочной лестнице, готовой в любую минуту лопнуть сразу в нескольких местах. Он уже не думал о том, что наверху его, возможно, поджидает засада. Только бы добраться наконец до зубцов и спрыгнуть на каменную твердь!
Но как только Риб-адди забрался на стену, у него появилась в голове другая мысль:
— Уж лучше я бы упал на острые камни.
Перед ним стоял огромный косматый детина, завёрнутый в козлиную шкуру. Нельзя было разобрать в предрассветном сумраке, где шерсть животного, а где густые волосы, которыми он зарос весь от макушки до пят. В руках детина держал копьё с длинным и острым бронзовым наконечником, остриё немедленно упёрлось в грудь юноши. А у его ног корчился в судорогах предсмертной агонии в луже крови бородатый финикиец. Над ним склонился второй звероподобный воин с массивной палицей, которой он только что раздробил голову упавшего, как пустой кокосовый орех. Это были часовые из отряда пастухов, собравшихся в городе из всех окружающих город селений.
— Ты кто такой? — тупо ухмыляясь, спросил малый с копьём и ткнул слегка в грудь Риб-адди.
— Да врежь ты ему по башке и все дела. Больно надо ещё расспрашивать лазутчика поганого. — Второй детина сверкнул белками глаз из-под спутанных сальных волос, закрывавших всю верхнюю часть его лица, которому больше подходило слово морда, и взмахнул своей усыпанной бронзовыми шипами палицей.
Риб-адди почувствовал, как его отросшие за время путешествия в эту злополучную страну волосы на макушке встали дыбом под высоким острым войлочным колпаком. Он открыл рот, но оттуда раздался только хриплый писк.
— Да вы что, козопасы паршивые, совсем с ума посходили? — вдруг услышал он бодрый голос Царбаала у себя за спиной. — Сам достославный царь Керет отправил нас в ночную разведку в стан египтян. Мы с успехом выполняем поручение владыки Сидона и наконец-то попадаем к себе домой и что мы вынуждены здесь видеть?
Проворный финикиец обеими руками оттолкнул несколько замешкавшегося от такого напора звероподобного пастуха, замахнувшегося палицей и, плечом отбив в сторону копьё другого, грудью заслонил Риб-адди.
— Ну, что рты разинули, дуралеи деревенские? Первый раз видите отважных героев, с честью возвращающихся из вылазки по станам неприятеля? Как, вы уже убили нашего товарища, ожидавшего нас на стене? О, глупцы! Сегодня же великий правитель Сидона велит отрубить вам руки, которыми вы сотворили это преступление. О горе вам, как же вы будете пасти своих коз, которые кормят вас и заменяют вам жён, стоеросовые вы дубины! — начал ломать руки и причитать Царбаал, оттесняя спиной подальше от края стены своего напарника. — Как только скажу «вперёд!», сразу кидайся на того, что с палицей, и бей кинжалом, если сможешь, прямо в сердце, — зашептал краем губ Царбаал и, сделав шаг вперёд, ухватился одной рукой за древко копья.
Однако в этот момент из темноты показались ещё двое таких же пастухов в козлиных или бараньих шкурах.
— А Муту[64] их всех забери, — проговорил с досадой проворный финикиец, — придётся идти к их предводителю Дагону, — с таким стадом баранов мы не справимся. Ничего, Рибби, выкрутимся как-нибудь! Царбаал и не из таких передряг выходил живой и невредимый. В крайнем случае, как спустимся со стены, я устрою заваруху, а ты беги!
В руках одного из подошедших пастухов был факел, неровный красновато-жёлтый свет которого озарил стоявших на стене.
— Вот, лазутчиков поймали, надо отвести их к Дагону. Пускай решает, что с ними делать, — проворчал пастух с копьём. — Они говорят, что наши, но мне что-то не верится.
— Да прикончить их сразу же и дело с концом, — снова взмахнул своей палицей второй пастух.
— Да уймись ты, дурак! — прикрикнул на него первый. — Тебе бы только дубиной махать. А если это наши люди? Ведь Керет за убийство лазутчиков по головке не погладит. Окажешься на коле сразу, как солнце взойдёт. Тем более одного ты уже убил. Опусти палицу, тебе говорят, а не то получишь моим копьём прямо в брюхо. У меня рука не дрогнет. Я не собираюсь за твою тупость отвечать своей шкурой.
Второй пастух опустил дубину и отступил назад, ворча что-то себе под нос, как верный пёс, получивший пинок от своего хозяина за излишнее рвение.
Задержанных привели в караульное помещение, располагающееся в башне. Здесь они увидели могучего пастуха в козьей шкуре, сидящего у пылающего очага.
— Вот людей поймали на стене, — проговорил пастух с копьём. — Оттуда к нам лезли. Говорят, что их послал к египтянам в лагерь сам царь Керет выведать, что там да как. Теперь они назад возвращаются.
— А ну, ведите их к огню, посмотрю я, что за птички попались в наши силки, — проговорил, потягиваясь и зевая, густым басом Дагон, предводитель отряда пастухов, наводивший ужас на весь город своим свирепым нравом. Он не считался ни с кем: ни с олигархами, ни даже с самим царём. Могущественные сидоняне, которые раньше и близко к себе не допустили бы простого пастуха, вынуждены были сейчас его терпеть, ведь только он мог держать в узде буйную свору своих дикарей в козлиных шкурах, направляя их силу и свирепый нрав на египтян.
Пленников толкнули в спины, и они оказались у самого очага. Риб-адди почувствовал, как жар от огня опалил нос и щёки.
— Ну, голубчики, — потёр свои огромные мозолистые ручищи глава пастухов. — Какую вы мне песенку споёте перед тем, как вас ощиплют и зажарят, голубки ненаглядные, — насмешливо улыбаясь, проговорил Дагон. — Начинайте, начинайте, я вас слушаю.
— О, великий муж, предводитель столь славного войска, известный каждому сидонянину своими ратными подвигами, — начал бодро и льстиво Цаарбаал, низко кланяясь и угодливо извиваясь всем свои длинным худым телом, — мы, люди самого царя Керета, возвращаемся после вылазки в стан египетский и очень спешим. Вели своим доблестным воинам отпустить нас, а если ты нас задержишь, то гнев царя падёт на твою голову. Зачем тебе ссориться с царём? На тебя и так у многих в нашем городе большой зуб за твою строптивость и непочтительность к власть имущим. А если сам Керет обозлится на тебя и перейдёт на сторону твоих врагов, то для отважного, но безрассудного воина настанут чёрные дни. Ну зачем тебе лишние неприятности, о великий муж!
— Ишь, как запел этот птенчик! — вдруг захохотал густым басом Дагон. Его большая пасть открылась, показывая крупные белые зубы, больше похожие на волчьи, чем на человеческие. — Как складно врёт этот сопляк. А ну-ка поджарьте ему пятки, посмотрим, не заговорит ли он по-другому.
Пастухи схватили Царбаала, опрокинули на каменный пол и поднесли горящую головешку к его дрыгающейся ноге.
— А ну, прекратите! — вдруг громким и властным голосом приказал Риб-адди и шагнул к Дагону. Он глянул в глаза предводителя сельского плебса и добавил: — Прикажите уйти всем вашим медведям, а заодно уведите и его, — показал юноша на корчащегося на полу финикийца. — У меня есть что спеть вам, но только один на один. Это в ваших же интересах. Вы, конечно, не хотите оказаться в дураках с вашим воинством в то время, как сильные люди как в городе, так и за его пределами хотят договориться. Вас, кто больше всех крови и пота проливал на защите города, могут оставить с носом, да ещё и с разорённым хозяйством.
Вождь пастухов с интересом посмотрел на Риб-адди, а потом так рявкнул на своих подчинённых, что у присутствующих чуть не лопнули барабанные перепонки.
— А ну, все пошли вон! И чтобы ни слова там на улице. И этого червяка тащите отсюда и держите покрепче, чтобы не убежал. Он, я погляжу, парень скользкий! — махнул Дагон рукой на Царбаала.
Когда пастухи торопливо вышли из большого мрачного караульного помещения, Риб-адди присел на скамейку рядом с огнём напротив огромного, косматого дикаря и начал неторопливый разговор. Его собеседник с невольным уважением смотрел на юношу и, прищурив свои хитрые, смышлёные глаза, выглядывавшие как два карих буравчика из-под густых с сединой бровей, внимательно слушал, стараясь не пропустить ни слова. Правда, он иногда отвлекался, чтобы поймать блоху в своей чёрной с проседью косматой бороде, с хрустом щёлкал её длинными жёлтыми ногтями и сдувал в огонь то, что осталось от насекомого.
— Ты отлично знаешь, Дагон, что город на грани голодного бунта. А если здесь внутри этих стен сидоняне начнут убивать друг друга и делить между собой захваченное чужое имущество, то никакие укрепления вас не спасут. Египтяне ворвутся сюда и всех вас вырежут. Есть только один способ избежать этого: договориться с фараоном по-хорошему. В Сидоне нашлись благоразумные люди, обладающие немалой властью и богатством, кто хорошо понял это.
— Откуда тебе это всё известно? — спросил пастух, глядя в упор на молодого человека.
— Я посланник самого фараона, — гордо произнёс тот.
— Ты египтянин? — с любопытством взглянул на него собеседник.
— Да.
— Что-то не верится... — протянул Дагон, прищуриваясь. — Почему же ты так хорошо говоришь по-нашему?
— У меня мать родилась в Библе.
— Так-так. Ну, если ты посланник этого самого фараона, так к кому ты идёшь?
— Я скажу тебе это, хотя понимаю, что рискую головой, — ответил Риб-адди. — Я вижу, что ты умный человек. А поэтому хорошо понимаешь, что если ты со своими людьми, — юноша махнул рукой в сторону двери, — присоединишься в этот решающий момент к тем, кто хочет мира с египтянами, то чаша весов перевесит в их сторону. Вы тогда запросто сможете отстранить Керета, продавшегося хеттам, и сами взять власть в городе.
— Чтобы открыть ворота и пустить сюда египтян? — с насмешкой спросил Дагон.
— Фараон не войдёт в город. Он пощадит всех сидонян и их имущество оставит неприкосновенным. Кто пострадал от войны, таким как ты, он возместит убытки и даже вознаградит, если они в решающий момент встанут на сторону тех, кто подпишет с ним мир, выгонит хеттов из города и станет верным союзником повелителя Египта. Вы ведь платили дань хеттам, а они не уберегли вас от нашего оружия. Фараон же прогонит воинов царя хеттов Муваталли из Финикии и никогда уже не даст в обиду ни один город этой страны, который стал верным его союзником. Тех же, кто будет поддерживать хеттов, ждёт печальная участь. Решайся, Дагон! Чью сторону ты примешь? — теперь уже юноша в упор смотрел на предводителя пастухов.
Тот отвёл глаза, вскочил и прошёлся по залу. В очаге дрова уже почти прогорели и груда малиновых углей начала покрываться серо-жемчужным пеплом, над которым плясали голубые сполохи огоньков. В квадратное окно, прорубленное в грубой каменной кладке над дверью, было видно светлеющее небо с погасшими звёздами.
— К кому ты идёшь? — резко обернулся к Риб-адди пастух.
— К Ахираму.
— Покажи мне послание к нему, оно должно бы у тебя.
Юноша протянул свёрнутый папирус с печатью фараона. Дагон с почтением повертел его в огромных руках и отдал назад.
— Я всё равно читать не обучен. Там написано то, что ты мне сейчас говорил?
— Да, только более подробно.
— Что ж, хорошо, — задумчиво протянул Дагон. — Я чувствую, что боги помогают нам. Если фараон выполнит всё, что обещает, это будет великим благом для всех нас, ну и для меня, конечно, — глянул искоса с чисто крестьянской хитринкой вождь финикийского плебса на посланца египтян. — Пойдём вместе к Ахираму. А то вы попадёте в лапы воинам Керета или хеттам, и тогда уж вам не поздоровится. Да и я хочу во всём убедиться сам и участвовать в разговорах с самого начала, а то эта продувная бестия Ахирам облапошит бедного пастуха, а заодно и фараона. Уж с кем-кем, а с ним нужно держать ухо востро!
2
Солнце уже вставало над горами, когда Риб-адди и Царбаал вместе с Дагоном и довольно внушительным отрядом пастухов с палицами и копьями двинулись по улицам Сидона к дому, вернее, роскошному дворцу Ахирама. Кругом всё напоминало о недавно отбитом с таким трудом штурме египетских войск. Прямо на земле лежали раненые, а рядом ещё не погребённые трупы. Слышались громкие стенания родственников убитых. Здесь же неподалёку на кострах варили пищу в котлах, и вокруг них собирались целые толпы голодных, оборванных людей. В основном это были пришлые из сельской глубинки, у которых не было даже крыши над головой. Люди были измождены до крайности. Городские и личные запасы продовольствия почти у всех уже закончились, в Сидоне царил голод.
— Вот до чего вы довели народ, — проворчал Дагон идущему с ним рядом Риб-адди.
— Я как раз и хочу их спасти, — ответил уверенно юноша. — Надо всего лишь выгнать вот этих забияк, — он показал рукой на проходящих мимо хеттских воинов, одетых в короткие туники серо-коричневого цвета, кожаные панцири с железными накладками, высокие давно не чищенные, слегка поржавевшие шлемы и короткие рыжие сапожки с загнутыми вверх острыми носами, — и подписать мир с фараоном. Тогда все будут сыты и довольны!
— Складно ты поёшь, парень. Стелешь мягко, но как бы нам потом спать жестковато не пришлось в могиле, — буркнул Дагон и почесал с хрустом свою длинную чёрную бороду.
Вскоре все подошли к широким воротам, обитым медными пластинами, надёжно закрывающим вход в усадьбу одного из самых богатых и влиятельных сидонцев — Ахираму. Предводитель пастухов начал стучать своей палицей в медные щиты. Звуки громовых ударов разлетелись по всей округе.
— Ого, эти зверюги в козлиных шкурах за Ахирама принялись! — послышался возглас из толпы, собравшейся у ворот. — Грабить, что ли, его собираетесь?
— Давно пора растрясти этого кровопийцу! Вы начинайте, а мы вам поможем! — закричала измождённая женщина в рваной тунике, размахивая худыми, дочерна загорелыми руками.
— А ну, успокойтесь! Ещё не пришло время наступить на хвост всем этим богатеям. Но оно придёт, верьте мне, и я вас позову, когда наступит час справедливой расплаты. А сейчас у меня дело здесь, — самоуверенно ответил Дагон и спросил: — Вы-то чего здесь столпились?
— Да вот ждём, когда он там проснётся и продаст нам хоть немного еды, — сказал тощий высокий финикиец, одетый в дырявую тунику и прижимающий к себе одной рукой очень красивую девушку, ещё почти девочку.
— Я слышал, что Ахирам за прогнившее зерно, порченые финики и заплесневелую сушёную рыбу золотом берёт? — спросил пастух.
— Это точно, — махнул рукой его собеседник, — такие цены установил, что просто жуть.
— Так что же ты сюда припёрся? — грубо рявкнул Дагон. — У тебя золота хоть отбавляй?
— Какое у меня золото?! — опустил горестно голову финикиец, теребя свою редкую бородёнку. — Вот веду дочку продавать в рабыни Ахираму. Сердце разрывается, а что делать? У меня ещё трое дома голодные сидят, да жена, да отец с матерью старые.
Риб-адди взглянул на красивую девушку, которая с кротким видом смотрела куда-то в сторону. По её бледной щеке текла прозрачная слезинка. Юноша подошёл к мужчине, вынул кожаный мешочек и достал оттуда внушительного вида золотой слиток.
— Держи. Купи семье еды, а дочку побереги. Вот кончится осада, найдёшь ей жениха и ещё погуляешь на свадьбе. Такая красавица в невестах долго не засидится, — проговорил Риб-адди, стараясь казаться суровым и даже мрачным.
Финикиец в первое мгновение с удивлением уставился на скромно одетого молодого человека, потом судорожно схватил слиток, быстро спрятал его в свои лохмотья и упал на колени, целуя руку дарителю. Другую руку ему уже целовала девушка. Но тут уже вся толпа, их окружающая, кинулась к Риб-адди. Ползая на коленях, хватая юношу за тунику и руки, обезумевшие от голода люди кричали, молили, слёзно просили им тоже помочь. Только дубинки пастухов несколько утихомирили людей и отогнали в сторонку.
— Ты что, парень, с ума спятил, разыгрываешь тут из себя сказочного принца?! — заорал Дагон хриплым басом. — Да они нас тут в клочья разорвут, сюда весь город сбежится, прознав, что здесь один чокнутый золото раздаёт. Ведь сейчас они за плошку полбы мать готовы родную продать, уже который месяц с голоду-то пухнут, а тут на тебе, можно получить золотой слиток, за который Ахирам или ещё кто из богатеев несколько мешков зерна да рыбы отвалит.
— Спасите нас, возьмите под свою защиту, — упал Дагону в ноги только что осчастливленный юношей финикиец. — Они же всё видели, какое нам счастье привалило, я двух шагов с дочкой по улице не ступлю, как мне глотку перережут, а золото заберут. Спасите нас!
— Ладно уж, стой рядом со мной, бедолага, вместе со своей соплячкой, — проворчал Дагон и вновь обратился к юноше, наклонившись к его уху: — Вот теперь я уж точно знаю, что ты египтянин. Никакой сидонянин на такую глупость, как ты только что выкинул, неспособен. Надо же, в первый раз человека видит и сует ему кусок золота. Да по старым временам всё моё стадо не стоило того куска, что ты этому доходяге отвалил, — пастух ещё ближе наклонился к уху Риб-адди и прошептал удивлённо: — Если у вас даже такой молоденький чиновник, как ты, такой щедрый, так что же говорить о фараоне?
— Он тебя золотом осыплет. Ни ты, ни твой осёл не сможете поднять того золота, которым наградит тебя мой повелитель, если поможешь Ахираму одолеть Керета, выгнать из города хеттов и заключить с нами союз против них, — проговорил тихо, но уверенно Риб-адди. — К тому же ты сможешь со своими пастухами вступить в войско фараона и пойти с ним в поход на север, а там очень много богатых городов и селений. Военной добычи будет хоть отбавляй, а воевать вы, как все знают, умеете, да и о своей выгоде подумать не забудете. Вот и решай, Дагон, в чьём лагере нужно быть сейчас умному сидонцу, — подмигнул юноша.
— А ты парень не промах! — гаркнул пастух и хлопнул Риб-адди по плечу. Юноша чуть не упал носом в пыль дороги, так увесиста была рука славного предводителя сельского плебса.
Тут раздался скрежет открываемой калитки. Дагон с Риб-адди и несколькими своими телохранителями в звериных шкурах вошёл уверенной походкой на двор усадьбы Ахирама. В старые времена его бы не пустили и на порог этой богатейшей усадьбы, но сейчас Дагон был в силе. Он предводительствовал одним из самых мощных отрядов в городе. Его свирепые пастухи стояли за него стеной. К тому же обездоленный и голодный люд Сидона всё больше верил, что только Дагон сможет их защитить не только от египтян, но и от жадных богатеев, готовых содрать с высохших от голода тел последние рубахи в обмен на прогнившую рыбу и истлевшее зерно. Поэтому быстро набирающий авторитет предводитель сидонского простонародья смело шагал по посыпанной чистым песочком дорожке, посматривая хитро прищуренными, по-крестьянски сметливыми глазами вокруг. Пришло его время диктовать богатеям условия. Дагон чувствовал, что ухватил судьбу за вихор. Но теперь надо было не продешевить!
3
Раннее утро следующего после неудачного штурма египетскими войсками сидонских укреплений дня глава олигархического совета десяти Ахирам провёл так же, как проводил всегда многие годы своей трудовой жизни, состоящей в основном в погоне за наживой. Ни длительная осада Сидона, ни неудачная кровавая попытка Рамсеса Второго взять городские укрепления, которая убедила почти всех горожан в том, что они на краю пропасти, ведь сил сопротивляться жестокому врагу уже почти не осталось, — ничто не могло изменить главного инстинкта и закоренелой привычки рыжебородого дельца. Он как обычно сидел у себя в просторном рабочем кабинете, проверяя счета и отчёты своих многочисленных приказчиков. Хозяин обширной и роскошной усадьбы, располагающейся неподалёку от порта и центрального храма, двух главных центров жизни финикийского города, в этот ранний утренний час выслушивал доклады своих многочисленных управляющих, просматривал груды различных документов: торговые сделки, закладные и читал письма от доверенных купцов. Последние даже в такие непростые для всей Финикии времена, когда египтяне и хетты буквально рвали её на куски, стараясь захватить как можно большую часть богатой страны, лежащей на пересечении всех основных торговых путей Ближнего Востока, продолжали торговать и на Кипре, и в Ахейе[65], и в Ассирии, и в Вавилоне, и в царстве хеттов, и даже во враждебном сейчас Египте.
Казалось бы, ну какая может быть торговля в городе, изнывающим который месяц в осаде? Но на самом деле настоящий финикиец мог наживаться, где угодно и когда угодно. Именно сейчас, когда почти все горожане сходили с ума от голода, зерно, финики и сушёная рыба из секретных подземных хранилищ олигарха шли нарасхват. Платили золотом! А кто не мог его достать, отдавал в рабство своих сыновей и дочерей, или за бесценок землю, отчий дом, лишь бы выжить!
Ахирам этим утром вместе со своими приказчиками размышлял: как втихаря обойти египетские войска, окружавшие город плотным кольцом, и провезти в Сидон купленное по дешёвке в других местах полугнилое продовольствие, чтобы втридорога продать его в родном городе соотечественникам. От этого малопочтенного занятия олигарха оторвало известие, что Дагон со своими козопасами ломится в ворота его усадьбы.
Нельзя сказать, что Ахирам обрадовался. Глава Совета десяти, состоявшего из олигархов, которые фактически заправляли почти всеми делами в городе и остро соперничали с царём Керетом в делах военных и религиозных, озадаченно поскрёб свою густую, рыжую, кудрявую, как у барана, шевелюру и задумчиво потеребил аккуратно подстриженную бородку, приятно пахнувшую дорогими благовониями, привезёнными из глубин Африки и Аравии. Затем он поспешно убрал в тайные ящички многочисленные свитки папируса и глиняные таблички, испещрённые корявыми знаками финикийского алфавита, подошёл к окну и взглянул на большой вымощенный серыми каменными плитами двор, на который выходили уже широко распахнутые двери многочисленных амбаров и складов. Ахирам поморщился, приказал срочно всё закрыть и опечатать, а также вооружиться всем своим многочисленным слугам и, ожидая в любую минуту нападения, быть готовыми дать отпор грабителям в козьих шкурах и прочим голодранцам, возомнившими себя хозяевами в Сидоне.
В городе последнее время ходили упорные слухи, что простонародье, обозлённое всеми напастями, свалившимися на их головы: длительной осадой, голодом, большими потерями при последнем штурме, хочет расправиться с богачами-олигархами, держащими весь город в своих руках, перекладывающими все тяготы борьбы с врагом на плечи малоимущих, да к тому же беззастенчиво спекулирующими полугнилым продовольствием. Имя Ахирама числилось первым в предполагаемом списке жертв народного гнева. На улицах Сидона также упорно болтали, что возглавит мятеж свирепый Дагон со своими беспощадными пастухами. Вот поэтому-то Ахирам отнюдь не воспылал чувством радостного гостеприимства, когда узнал, что сам Дагон молотит палицей по воротам его усадьбы, а за спиной вождя простонародья стоят его бравые молодчики в козлиных шкурах с копьями наперевес, окружённые голодным людом.
Но когда косматый предводитель городского плебса ввалился в рабочий кабинет в сопровождении лишь щупленького, скромно одетого юноши, глава Совета десяти осветился радостной улыбкой.
— Приветствую героя обороны нашей Отчизны, — Ахирам раскрыл свои широкие объятия и прижал к груди, завёрнутой в роскошную пурпурную ткань, могучего пастуха, нестерпимо воняющего потом, дымом и плохо обработанными козлиными шкурами, из которых и состоял его скудный наряд. Впрочем, рассмотреть, где заканчиваются густые чёрные с сединой волосы на теле Дагона и начинается козлиная шерсть на шкурах, в которые он был обернут, было очень трудно даже вблизи. Олигарх не подал вида, что его от столь тяжёлого запаха стало немного поташнивать. Он пригласил присесть дорогого гостя и насладиться беседой с хозяином, пока на кухне срочно готовят скромное угощение.
— Какое счастье выпало моему дому, что могучий предводитель народной дружины, так отличившейся вчера в отражении наглых попыток египтян захватить наш славный град, переступил порог моей скромной обители и стал моим самым дорогим гостем, — полные, красные губы сидонского олигарха расплывались в сладостнейшей улыбке, хотя большие глаза, похожие на мокрые, спелые сливы, смотрели настороженно, даже испуганно.
— Знаешь, Ахирам, я не буду вертеть вокруг да около, а скажу тебе прямиком. Я пришёл с посланником этих самых египтян. Он предлагает от имени самого фараона заключить мир на очень выгодных всему Сидону условиях. Надо только дать под зад коленом наглым хеттам и свернуть шею вздорному старикашке Керету, — рубанул пастух по-простому, затем поймал в своей косматой бороде блоху и с хрустом раздавил.
Если бы перед Ахирамом вдруг предстала гигантская кобра, готовая к смертельному броску, он бы не так испугался, как сейчас, услышав эти слова от Дагона, известного всему городу своим патриотизмом и ненавистью к захватчикам.
— Я-я-я, — заблеял, заикаясь, всесильный олигарх, уверенный, что о его связях с египтянами прознали хетты и сам царь сидонский, который и послал Дагона, этого беспощадного народного мстителя, для расправы, — я-я просто ума не приложу, откуда в столь светлой голове появились столь дикие мысли?! — воскликнул хозяин дома. — В то время, как весь наш народ напрягает последние силы, чтобы отбить натиск подлого, ненасытного, египетского зверя, ты предлагаешь такой гнусный план. Предать наш народ, а также наших славных союзников хеттов и самого царя Керета, символизирующего вот уже столько лет независимость нашей Отчизны и успешно предстоящего перед нашими богами, как верховный жрец. О, я просто не верю своим ушам. Скажи, что я ослышался и ничего такого не произносили уста столь славного мужа земли сидонской.
— Да кончай ты болтать ерунду, Ахирам, — пастух хлопнул по плечу олигарха. — Мои ребята сегодня ночью перехватили двух молодчиков, которые прямиком топали к тебе с посланием от самого фараона. И вот он, — Дагон корявым пальцем показал на Риб-адди, — очень хорошо объяснил мне, что хочет царь египетский. Это отличная возможность нам всем выкрутиться из безнадёжного положения. Ты ведь и сам знаешь, что город должен вот-вот пасть. Сил его оборонять у людей уже не осталось. Вчера мы дрались из последних. Но всё-таки дали по зубам египтянам. Вот они и предлагают нам мир на отличных, даже почётных для нас условиях. Но тебе же отлично известно, что Керет так спелся с хеттами, что скорее всех нас погубит, чем даст им от ворот поворот. Поэтому нужно убрать этого вздорного старикашку, я повторяю это ещё раз. И мы уберём его. На это сил у нас хватит, — взмахнул кулаком Дагон. — Я-то не смогу стать новым царём. Да и не хочу. А вот ты сможешь, тем более при нашей поддержке. Никто и не пикнет, если увидит, что и я со своими молодцами и весь простой народ сидонский за твоей спиной стоит. Народное собрание в этом случае единогласно признает тебя царём. Давай, Рибби, твоё письмецо с печатью.
Юноша вынул послание фараона, назвал условный пароль и передал пергамент в дрожащие руки олигарха. Тот не знал, что делать: верить или не верить? Задача выглядела очень сложной. Ошибись сейчас Ахирам и, он это отлично знал, не сносить ему головы. Но в то же время он чувствовал обострённым нюхом прожжённого политического интригана, что судьба преподносит ему великий шанс, который выпадает только раз в жизни. О такой поддержке он и не мечтал, когда просчитывал все многочисленные варианты будущего заговора. Олигарх быстро прочитал послание, встал, дёргая себя судорожно за рыжую курчавую бороду, и забегал по комнате. За свою долгую жизнь торгаша и политика он прекрасно усвоил, что без риска ни крупная торговая сделка, ни серьёзная политическая интрига не обходятся. Надо уметь рисковать. И Ахирам решился.
— Что ты хочешь, Дагон, за свою поддержку? — обратился он к пастуху.
— Землицы под виноградник, хорошее стадо овец, коз, волов, рабов для работы на земле и, конечно, золотишка... — пастух задумался и почесал свой косматый затылок, — целый мешок!
Ахирам мысленно улыбнулся: он готов был отдать половину всего, что имеет, а тут просили какую-то мелочь.
— Хорошо, по рукам! — олигарх пожал мозолистую ладонь пастуха. — Действовать нужно быстро, в самые ближайшие дни. Ты, Дагон, подготовь своих молодцев и вообще сидонский народ к будущим событиям. Не прямо, конечно, но исподволь. Пусти слух, что Керет хочет вместе с хеттским гарнизоном бежать из Сидона, а сам город отдать на разграбление врагу. Тайно свяжись с предводителями других отрядов и сговорись с ними о совместных действиях. Вот тебе золото на то, чтобы они были посговорчивей, а вот этот мешочек тебе для начала. Действуй, Дагон, решительно, но осторожно и поддерживай всё время со мной связь. Тебе долго у меня находиться не следуют, так что мы с тобой пока прощаемся. Пировать будем потом, после победы.
Ахирам на этот раз с искренним чувством обнял пастуха, даже не заметив исходившего от него запаха, который так его шокировал в начале беседы. Дагон уже направился к двери, как в неё вбежала молодая женщина с растрёпанными волосами и в одной алой тунике. Это была новая жена олигарха, родившая ему недавно сына, наследника, долго и с нетерпением ожидаемого. Старая умерла год назад, как поговаривали в народе не без помощи любимого супруга, оставив после себя трёх дочерей.
— Ты что, с ума сошла? Являешься сюда в таком виде, при посторонних-то людях? — нахмурился Ахирам.
— Керет завтра устраивает грандиозное жертвоприношение богам, — выкрикнула жена, не обращая внимания на слова мужа, — мы обязаны отдать на заклание своего сына![66]
Ахирам побледнел и покачнулся. Это был страшный удар.
— Мерзкий старик совсем сошёл с ума! — скрипя зубами, прорычал он. — Цепляется за последнюю возможность, вспомнил про старинные изуверские обычаи. Да, сама судьба говорит, чтобы мы не мешкали. Завтра всё решится! Дагон, будь готов завтра утром начать борьбу. Собери к храму половину своих людей и тех, кто тебя поддерживает. Другую половину сосредоточь вокруг хеттских казарм, блокируй их полностью. Действуй!
Повернувшись к жене, он обнял её и, погладив по голове, проговорил:
— Наш сын будет жив, не бойся. Завтра возьмёшь его и вместе с прислугой пойдёшь в храм, как будто мы смирились со своей участью. Повторяю, я не дам его в обиду. Но пойти в храм с ним ты обязана!
Всхлипывая, молодая женщина удалилась. Ахирам и Риб-адди остались одни.
— Ну, а нам, молодой человек, предстоит сегодня ещё много дел. Я отлучусь из дома, а ты отдохни и будь готов опять к ночной вылазке, слуги тебя накормят и отведут в покои. До вечера. — И олигарх вышел стремительной лёгкой походкой, которая не вязалась ни с его возрастом, ни с коротким и очень широким в плечах мощным грузным телом.