1
Утром на следующий день многие фиванцы, узнав о приезде фараона, попытались спуститься из города в порт, но их не пустили туда воины номарха Яхмоса, плотной стеной окружившие берег реки в этом месте. В порту Фив кроме них не было ни души. Торговые суда оттеснили подальше, чтобы не мешать причалить кораблю фараона. Вся набережная была застелена алыми коврами. В центре её возвели квадратный помост для важных персон, на который вскоре взошли номарх фиванского нома Яхмос и второй жрец Амона Пенунхеб. Визирь верхнего Египта престарелый Инуи сказался больным и не приехал встречать своего повелителя.
— Выжидает, старая черепаха, чем дело кончится. Кто победит, к тому и присоединится, — проворчал в ухо жрецу Яхмос, когда они усаживались в кресла на помосте.
Одни слуги держали светлые широкие зонты, а другие обмахивали хозяев опахалами из страусовых перьев. Лица обоих сановников были белыми от волнения. Оба хорошо понимали, что в ближайшее время их судьба решится: или они добьются всего, о чём мечтали, или... Но об этом не хотелось даже и думать!
Наконец на реке показался большой оранжевый прямоугольник паруса корабля фараона. На берегу грянула бравурная музыка. По увитым цветами сходням на берег сошли приближённые фараона, затем появился и он сам в своих знаменитых позолоченных парадных доспехах и остроконечном шлеме с небольшим забралом, прикрывающим верхнюю часть лица. Плечи и голова ослепительно сияли на солнце нестерпимым золотым огнём.
Номарх Яхмос, облачённый в светлые, льняные, богато украшенные вышивкой одежды, стоя на помосте рядом с Пенунхебом, смертельно белым под стать своим простым жреческим одеяниям, вместо того чтобы кинуться под ноги властелину и покорно простереться перед ним на животе, поднял руку с алым платком и дважды махнул. Тут же десятки воинов с копьями наперевес кинулись на фараона и его свиту. На коврах, застилающих набережную, началась ожесточённая резня. Но численный перевес явно был на стороне заговорщиков. Они смяли охрану фараона, и вскоре сверкающий золотом гигант рухнул под радостно-победоносные крики копейщиков фиванского номарха.
Яхмос не выдержал и сам, косолапо переставляя короткие, кривые и толстые ноги, ринулся в свалку на причале, расталкивая своих воинов. Он подскочил к поверженному властелину, по нижней части лица и по шее которого обильно текла кровь, нагнулся, нетерпеливо сорвал золотой шлем и с хриплым криком удивления и одновременно ужаса отпрянул. Перед ним лежал, тяжело дыша, горбоносый раненый азиат, побритый и загримированный под фараона.
— Это не он! — закричал оглушительно-утробным голосом Яхмос, изумлённо переводя взгляд с корабля на набережную, где лежали десятки убитых и раненых и толпились, обагрённые своей и чужой кровью, его воины в коричневых набедренных повязках, тяжело переводившие дыхание и судорожно сжимающие в руках секиры и серповидные мечи, которыми минуту назад они отчаянно орудовали. — Где же Рамсес? — проговорил «крокодил», ощерив свою зубастую пасть.
— Ты не меня ищешь, презренный предатель? — вдруг раздался спокойно-уверенный голос.
Люди на набережной обернулись и уставились вверх на откос. Из городских улиц тяжёлой поступью выходили шерданы в рогатых шлемах с длинными прямыми мечами, высокие могучие копейщики и проворные лучники, уже натянувшие тетиву своих луков и ждущие только команды, чтобы обрушить на заговорщиков град смертоносных стрел, с такого близкого расстояния ветераны финикийской кампании не промахивались. Но Рамсес, стоящий на колеснице в полном боевом вооружении победоносно, сияя доспехами на утреннем солнце, приказал:
— Брать заговорщиков живыми!
Буквально через несколько минут все были повязаны и, понуро опустив головы, со спутанными руками за спиной, шли в сопровождении караула в крепость, расположенную в центре города, где находился дворец фараона и одна из самых больших тюрем страны.
2
Несколько дней испуганные фиванцы сидели по домам. В городе не работали даже базары. А по пустынным пыльным улицам печатали свой тяжёлый шаг военные патрули из корпуса Амона, который был скрытно передислоцирован из Финикии и, окружив плотным кольцом городские стены, чтобы и мышь не могла проскользнуть, теперь наводил порядок в мятежной столице Верхнего Египта. Кроме военных по Фивам бродили, как своры легавых, отряды чернокожих маджаев под предводительством начальника стражи Меху. Пришёл его звёздный час. Свирепые нубийцы врывались в дома заговорщиков и их родственников, переворачивали всё вверх дном от крыши до погребов. Под аккомпанемент женских воплей и детского плача, они вытаскивали прятавшихся государственных преступников и тащили их на допросы и расправу во дворец. Вскоре в мрачных подвалах оказались все участники злополучного пира у Яхмоса, состоявшегося накануне приезда фараона. Не трогали почему-то только Иринефер, жену мятежного номарха и любовницу главного заговорщика, Пенунхеба. Но наступил и её черёд.
Незаконную дочь фараона Хоремхеба доставили на носилках под усиленной охраной ко дворцу в центре Фив ровно в полдень на третий день после неудавшегося покушения на живого бога, властелина Египта, Рамсеса Второго. Когда она ступила с деревянного настила носилок на утрамбованную и высушенную солнцем до крепости камня глинистую поверхность площади, то сразу же увидела длинный ряд кольев. На них были посажены все главные заговорщики. Многие ещё стонали и хрипели, дёргая ногами и руками, крепко связанными за их спинами. Лужи спекающейся крови застывали под жарким солнцем у основания кольев. Мириады мух облепили свои жертвы.
Сопровождавший разодетую в пух и прах красавицу, словно она шла на пир, а не на допрос к палачам фараона, глава стражи Меху явно по указанию своего повелителя, не спеша провёл Иринефер перед жутким строем. Несмотря на густой слой пудры лицо женщины постепенно приобрело землистый оттенок, она начала спотыкаться на ровном месте. Свирепо улыбающийся Меху стал галантно поддерживать её под локоть, потом ему пришлось просто тащить женщину за собой. И тут Иринефер увидела своего мужа Яхмоса, он, как огромный жук, извивался на коле. Из его рта раздавался сиплый стон. Иринефер вздрогнула и рванулась вперёд. Двое дюжих чёрных стражников, блестя белками глаз, скрестили перед ней копья, не подпуская вплотную к главному заговорщику.
— О, боже, что они с тобой сделали! — женщина всхлипнула.
— Попроси фараона, чтобы нас убили! — услышала она вдруг знакомый голос откуда-то сбоку.
Иринефер повернула голову, всмотрелась в уродливое тело, скорчившееся на коле рядом с Яхмосом, и узнала Пенунхеба. Опухшее, фиолетово-жёлтое, облепленное мухами лицо второго жреца Амона было трудно узнать. Он едва шевелил искусанными, чёрными от запёкшейся крови губами.
Иринефер пыталась что-то сказать, но Меху быстро потащил её вверх по лестнице к величественному порталу у входа во дворец фараона. Они поспешно прошли через длинную анфиладу роскошных залов. Шаги гулко отдавались эхом под высокими сводами. Вскоре под ногами оказались мраморные ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж, и Иринефер с ужасом увидела, как двое царских рабов тащат за ноги полуголое тело. Она всмотрелась и узнала престарелого Инуи, визиря Верхнего Египта. Бритая голова старика глухо стукалась о каждую ступеньку. Его глаза были выпучены, лицо искажено судорогой, рот полуоткрыт. Инуи явно отравили.
— Куда вы его тащите? — спросил Меху слуг.
— Фараон велел бросить его на съедение собакам, — вытер пот с лица высокий малый. — Вот уже третьего тащим, — тяжело переводя дыхание, добавил он на ходу.
У Иринефер вновь закружилась голова, и Меху буквально внёс её в небольшую залу, поставив перед Рамсесом, сидящим на резном из чёрного дерева кресле с высокой спинкой. Ноги перепуганную женщину не держали, и она буквально рухнула на колени.
Лицо фараона за те страшные три дня, когда он наблюдал за допросами в своих подземных казематах, осунулось и почернело. Взгляд остекленел.
— Так, значит, и тебе захотелось поцарствовать? Что, лавры покойной Хатшепсут[76] не дают покоя?
Иринефер подняла свои полные ужаса глаза и стала смотреть на фараона, как маленький цыплёнок на большую змею, которая собирается им пообедать.
— Что, язык проглотила? — произнёс хриплым голосом Рамсес. — Дайте ей вина, а то я вижу, у бедняжки совсем горло пересохло, — со зловещей улыбкой произнёс сын Амона.
Когда слуга-виночерпий с глумливой усмешкой, заученно глубоко поклонившись, поднёс Иринефер стеклянный бокал с красным вином, женщина вдруг неожиданно даже для себя возмутилась:
— Какое-то отребье будет издеваться надо мной в мой смертный час?!
Она взяла бокал с вином, встала с колен и, гордо глядя на удивлённого внезапной переменой фараона, спросила:
— Там яд? Хочешь и меня, как старика Инуи, отравить и бросить собакам?
— Попробуй, узнаешь, — усмехнулся фараон.
— Не забывай, Рамсес, я из царского рода. Я племянница фараона, так что в моих жилах течёт божественная кровь. Я смогу умереть достойно! — с вызовом ответила Иринефер.
Она не спеша выпила чашу и твёрдо посмотрела в глаза фараону.
Рамсес снова улыбнулся и с некоторой симпатией как на достойного противника взглянул на родственницу покойного властителя Египта.
— Я с женщинами не воюю, тем более с такими красивыми. Не бойся, яда в вине не было. А тебе впредь наука: не связывайся с заговорщиками. Возвращайся к себе и живи с миром, но учти, за каждым твоим шагом, за каждой встречей и за каждым словом я пристально наблюдаю. И если ты опять спутаешься с государственными преступниками, то тогда уж пеняй только на себя. Пощады не будет!
— Я хочу попросить о милости к тем несчастным, что умирают под окнами. Прикажи их убить, они уже и так достаточно помучились в лапах палачей на допросах и на кольях.
— Если ты хочешь оказать им обоим эту милость, то я тебе разрешаю убить их своими собственными ручками. Оружие выбери у стражи внизу. Можешь идти.
Когда женщина уже подходила к двери, Рамсес добавил:
— Кстати, ни тот, ни другой не признались, как их ни пытали, что ты была связана с ними. Муж просто обозвал тебя дурой, с которой опасно связываться. Пенунхеб же утверждал категорически, что не посвящал тебя в свои планы. Так ли это на самом деле?
— Ну, если он так говорит, значит, так и было, — горестно улыбнулась Иринифер и вышла.
Она сначала заколола своего мужа кинжалом, который взяла у начальника стражи Мехи, с уважением взглянувшим на неё. Потом поцеловала Пенунхеба и после слов: «Я всегда тебя любила и буду любить вечно», пронзила его острым длинным лезвием. Затем Иринефер повернулась к дворцу. На широком балконе второго этажа стоял фараон и мрачно наблюдал за тем, что происходило на площади. Она помахала ему рукой и воткнула кинжал себе в сердце. Мгновение женщина ещё стояла и улыбалась, затем покачнулась и рухнула на спину. В алом платье с золотым орнаментом в виде перьев пунтийских попугаев, с кинжалом в груди, она лежала, раскинув руки. Большие, широко открытые голубые глаза, как живые, смотрели в небо, где гордо парил в горячих воздушных потоках, льющихся из пустынь, крупный сокол, беспощадно взирая на подвластную ему землю. Так умерла красивейшая женщина Египта, племянница фараона Хоремхеба.
Ничто не дрогнуло в окаменевшем лице Рамсеса. Он повернулся и, как всегда высоко держа голову, на голубых волосах парика зловеще блестела диадема в виде золотой кобры с диском солнца на лбу, направился через бесконечную анфиладу залов в женскую половину дворца, где ждала своего повелителя, мужа и отца многочисленная семья. Только шаги властителя Египта были тяжелее обычного, словно на его широкие плечи время и судьба взвалили в эти роковые дни непосильный груз.