Глава 1
1
Вскоре после кровавых расправ над заговорщиками жизнь в Фивах потекла своим чередом. Но Риб-адди не успел насладиться мирной жизнью в кругу любящих родных. Он только побывал на свадьбе своей двоюродной сестры Рахмиры, которая вышла за превратившегося в отважного воина Пасера, старшего сына свирепого Меху. После жесточайших казней заговорщиков авторитет начальника стражи южной столицы страны стал непререкаемым. А когда фараон перед отъездом к себе домой в Пер-Рамсес назначил железного стражника номархом фиванской области, то вся знать столичного города возлюбила его до обожания и завалила молодожёнов подарками, использовав свадьбу как отличную возможность подлизаться к новому хозяину Фив, а в будущем, возможно, и визирю всего Верхнего Египта. Все отлично знали, что родственные семьи, Рахотепа и Меху, в большом фаворе у владыки страны, после того как Рамсес удостоил великой чести провести под видом финикийского купца ночь под крышей усадьбы одного и удостоверился в несгибаемой преданности другого в тревожносудьбоносные для новой династии дни борьбы с опаснейшим заговором.
Правда, на свадьбе не обошлось и без курьёзов. Невеста Рахмира, заманила Риб-адди в соседнюю с залом комнату и попыталась располосовать своими острыми коготками виноватую физиономию бывшего жениха. Но его молодая жена Бинт-Анат вовремя влетела в полутёмную комнатёнку, где её дражайший супруг чуть не лишился зрения, и, как дикая кошка, вцепилась в украшенную цветами причёску невесты. Рахмира, не долго думая, переключила всю свою злобу на счастливую соперницу, да так неистово, что двоюродным братьям, Риб-адди и Пасеру, пришлось применить недюжинную силу одного и врождённую ловкость другого, чтобы растащить своих шипящих жёнушек. В общем, мирная жизнь большого семейства шла своим чередом, конечно же, не без вспышек страстей, столь свойственных знойным южанам. Тем более ценимы были семейные радости, чем меньше времени оставалось до начала следующей весны, на которую был назначен грандиозный военный поход в Сирию.
По всей стране клубы дыма вздымались над мастерскими кузнецов и бронзолитейщиков, круглыми сутками готовящих новое и ремонтирующих старое оружие. Воинские командиры всех степеней охрипли от громких команд. Среди них был и старый вояка Хаемхет, которому фараон поручил сформировать новый корпус под именем египетского бога Птаха и повести в дальний поход в составе армии его величества. Старый пьяница воспрял к новой жизни. Он теперь пил только пиво и то исключительно по вечерам, а целыми днями напролёт, трезвый как стёклышко, инспектировал армейские арсеналы, старые и вновь создаваемые воинские подразделения, заставлял командиров всех рангов без устали гонять новобранцев, учить их строю и владению оружием, добиваясь слаженности в боевых действиях многочисленных отрядов лучников и копейщиков с заносчивыми воинами вновь создаваемых эскадронов боевых колесниц. То, что происходило в Фивах, было характерно для всей долины Нила от первых порогов на юге до Средиземного моря на севере: страна лихорадочно готовилась к войне.
Как ни странно, именно Риб-адди, сугубо гражданский человек, писец канцелярии Рамоса, ставшего уже верховным визирем Египта, был одним из первых солдат великой армии фараона, которые направились на предполагаемый театр военных действий с важной миссией — осуществлением разведывательного обеспечения будущих боевых действий египетских войск. Молодой человек гордился собой. И по праву! Сам фараон поручил ему не просто мелкую разведывательную работёнку, а важное задание, в осуществлении которого его величество был лично заинтересован.
— Ты знаешь в лицо принцессу Арианну, и у тебя есть её перстень, который служит пропуском к ней. Так кому как не тебе, мой дорогой Рибби, под видом финикийского купца проникнуть в страну Хатти и установить прочную связь между мной и принцессой, — проговорил, улыбаясь, Рамсес. — И, конечно же, кроме передачи писем, ты будешь собирать все сведения о хеттах, какие сможешь добыть. Особенно обрати внимание на царственную семью. Любые сведения о родственниках царя хеттов Муваталли для нас очень ценны! Через принцессу Арианну постарайся лично познакомиться с её отцом, братом царя Хаттусили и его женой Пудухепой. Понаблюдай, что это за люди, каковы они. Потом нам всё расскажешь. Обязательно подкупи кого-нибудь из их окружения, кто мог бы нам рассказывать о всём, что творится в их доме, с кем встречаются и что говорят.
— В окружении самой принцессы Арианны тоже завести осведомителя? — осторожно уточнил Риб-адди.
Фараон поёрзал в своём кресле, потряс левой коленкой под белым плиссированным передником и, хмурясь, кивнул головой:
— Да, и среди её приближённых тоже. — Он встал, подошёл к окну, с странно-виноватой усмешкой на смущённом лице посмотрел задумчиво на растущее рядом дерево с розовыми цветами, над которыми парили пчёлы, глубоко вдохнул ароматный воздух и добавил печально: — Не дай бог, когда в твои чувства, Рибби, вмешивается политика. Но на войне, как на войне, не правда ли, Рамос? — обратился Рамсес к худенькому старичку, сидящему неподалёку на резном стульчике.
— Вы совершенно правы, ваше величество, — ответил хрипловатым, старческим голоском верховный визирь и, кашлянув в кулачок, добавил, уже обращаясь к молодому человеку, стоящему посредине небольшой комнаты: — Агентов вербуй не по одному, а по два, даже по три среди всех приближённых царя, к кому ты сможешь пробиться. И, естественно, что они не должны знать друг о друге, а ты сам всегда сравнивай их рассказы. Хорошо, если они будут следить не только за своим господином, а и друг за дружкой, тогда ты сам на месте сможешь решать, кто тебя обманывает, а кто нет.
— А что мне делать с теми, кто станет меня обманывать? — спросил Риб-адди.
— Милый мой, — проговорил, мягко улыбаясь, Рамос, — с теми, кто попытается обмануть тебя, а это значит и твоего господина, — он посмотрел на фараона, стоящего у окна, — нужно поступать решительно, — старичок провёл ребром ладони по горлу, — они недостойны жить после этого. Но делать нужно тайно, чтобы никто ни о чём не догадался: мало ли несчастных случаев может случиться с простым смертным. Я пошлю с тобой парочку своих людей, которые будут всю грязную работу выполнять по твоему приказу. Помни, мой мальчик, что и ты сам должен быть готовым пойти на самые крайние меры, если это понадобится для выполнения воли нашего властителя. Ты ведь не ребёнок, а взрослый мужчина.
— Ничего, Рибби справится, если понадобится, и с этим, — Рамсес, протянув свою длинную руку, похлопал по худенькому плечу молодого человека. — Как он решительно ткнул того пирата копьём и спас меня от неминуемой смерти.
— И за это получил изрядную долю палок, — проворчал себе под нос Риб-адди.
Фараон расхохотался. Он обладал отличным слухом.
— Так, значит, учитель тебя тоже наградил за тот подвиг?
— Ничего, это пошло ему на пользу, — ответил Рамос, улыбаясь. — Ты всё понял, юноша? И запомни ещё: тебе выдаются большие средства. Ты можешь арендовать или покупать суда, партии товаров, нанимать сколько хочешь работников, но будь разумно бережлив, на ветер деньги не бросай.
— На что ты имеешь право не жалеть серебро и золото, так это на подкуп нужных нам людей, — добавил Рамсес. — Я должен знать всё, что делает царь Муваталли и его родственники, особенно брат Хаттусили, его жена Пудухепа и, — фараон кашлянул, — принцесса Арианна.
Риб-адди низко поклонился и, пятясь, чтобы не показывать царю Египта спину, вышел из комнаты. И вот теперь он стоял на палубе и смотрел на прозрачные, тёмно-синие волны, которые разрезал нос финикийского торгового судна, к высокому и мощному носовому штевню[77] которого была прикреплена большая красно-коричневая амфора для хранения питьевой воды. Молодой человек, под видом финикийского купца, направлялся в Сидон, откуда под прикрытием торговой компании своего тестя, Чакербаала, собирался начать своё разведывательное проникновение в самое сердце государства хеттов — многочисленную, но отнюдь не сплочённую царскую семью.
2
Эта зима в стране Хатти не была суровой, но для Риб-адди, южанина, выросшего в знойной Африке, путешествие в холодную пору года в самое сердце северного горного края стало воистину тяжелейшим испытанием. Когда его довольно внушительный торговый караван с большим грузом меди, так нужным для готовящегося к походу хеттского войска, на многочисленных волах, ослах и мулах подошёл к горному хребту Тавра, то даже местные жители, завёрнутые в овечьи шкуры, тряся своими косматыми головами в остроконечных бараньих шапках и длинными чёрными нечёсаными бородами, отказывались провести через заснеженные горные перевалы сумасшедшего финикийского купца, не желающего ждать весны. Только после того, как Риб-адди пригрозил старейшинам местного горского племени жесточайшими карами хеттского царя Муваталли, который якобы с нетерпением ждёт меди, что составляла главный груз каравана, и после приличной суммы серебром в виде колец, нанизанных на кожаный шнур, переданных из молодых купеческих рук в алчные старческие сухие и морщинистые пальцы родовых властителей, самые отважные и одновременно самые жадные горцы взялись провести настырного финикийца через сумрачные заснеженные хребты Тавра.
И тут только Риб-адди понял, в какую историю он ввязался. Извилистыми заснеженными и обледенелыми тропами караван кое-как добрался до перевала через главный горный кряж. Здесь же пришлось продираться сквозь толстый слой снега, достающий до груди самых высоких мулов, а невысокого роста «финикийский купец» утопал в нём иногда по плечи. В довершение ко всему люди попали под лавину, унёсшую в бездонную пропасть треть каравана с ревущими животными, испуганно кричащими погонщиками и массивными тюками товара. Так что, когда миновали мрачные величественные вершины, затянутые плотными декабрьскими туманами, то Риб-адди поблагодарил всех богов, которых знал. Ведь он впервые столкнулся в такой ещё коротенькой своей жизни со всеми ужасами сразу: со снегом и льдом, с высоченными горами и жестокими морозами, с дикими горцами, от гортанных криков которых у молодого человека мурашки по спине бегали. Но Рибби был непреклонен: он должен ещё зимой оказаться в столице этого загадочного царства Хатти. Ведь весной царь Муваталли уйдёт в поход на юг и тогда ищи-свищи и его самого, и его родственничков!
Поэтому дав людям и животным только одни сутки отдыха в маленькой горной деревушке, состоявшей из кубиков низеньких, коряво сложенных из необработанного камня домишек, сиротливо прилепившихся у подножия хребта и напоминающих больше орлиные гнёзда на голых скалах, чем жильё людей, Риб-адди вновь двинулся в путь под охраной отряда предварительно нанятых горцев. И не зря он не пожалел серебра на безопасность груза. Ведь путь лежал через такие глухие сосновые, можжевеловые и дубовые леса, которыми сплошь заросли холмы обширного плоскогорья, простиравшегося на пути, что не будь рядом суровосвирепых и одновременно смышлёных проводников, и люди, и животные с тюками товаров на спинах просто бы сгинули без следа в этих дебрях. Немало серебряных колец перекочевало из рук молоденького купца в выпачканные смолой ручищи лесовиков, на минуту только выпускающие для этого огромные, унизанные бронзовыми гвоздями дубины.
Леса чередовались со степными пространствами, где воздух был пропитан запахом полусгнившего прошлогоднего ковыля, полыни и шалфея. Под копытами мулов и ослов хрустела верблюжья колючка и серо-чёрные, ломкие прутики астрагала. Здесь караван уже встречали боевые колесницы, которые стремительно везли по влажной, коричнево-бурой дороге впряжённые попарно полудикие кони, заросшие, как и их хозяева, густой тёмной шерстью. Риб-адди впервые видел таких злых, резвых и косматых коней с огромными, бело-красными, горящими глазами. Он платил пошлину за проезд их смуглым, плохо выбритым, с большими крючковатыми носами хозяевам, и про себя подсчитывал среднее количество голов коней в каждом табуне, который ему попадался в степи. Но вскоре прекратил это бесполезное занятие. Коней было столько, что Риб-адди в первый же день сбился в своих подсчётах. Да и главная его цель была другая, хотя для оценки общего военного потенциала противника эти наблюдения были небесполезны.
Но вот наконец-то караван по извилистой дороге, больше напоминающей горную тропу, вышел на северные склоны одного из скалистых, густо заросших дубово-можжевеловым лесом кряжей. Здесь плато начинало свой спуск к далёкому ещё морю. Два потока, с рёвом текущие на север с гор по крутым, извилистым руслам, встречались у подножия обширного каменистого холма с круто-обрывистыми склонами. На его вершине расположилась сурового вида крепость с могучими серо-чёрными стенами, сложенными из огромных камней. Внутри и снаружи толпились многочисленные кубики плоскокрыших домов. В центре этого хаотичного каменистого скопления высилась мрачно-величавая чёрностенная цитадель, выстроенная хеттскими царями несколько столетий назад, правящими из этого горного орлиного гнезда обширной империей, простиравшейся от Балкан до Месопотамии с запада на восток и от гор Кавказа до Финикии на юге. Это была столица страны Хаттуса[78].
Уставший караван медленно вошёл в город через узкие ворота, над которыми были высечены львы, и вскоре остановился у расположенного неподалёку постоялого двора. Удивлённые горожане, одетые в пёстрые шерстяные туники, завёрнутые в чёрные или коричневые покрывала или плащи, все в бараньих или войлочных шапках, — день стоял морозный, — обступили приезжих. Хозяин двора, пузатый, суетливый, крючконосый коротышка в коричневой тунике, красных сафьяновых чувяках с лихо загнутыми носами и ярко вышитой валянной из овечьей шерсти кругловерхой шапочке на широкой, как тыква, коротко стриженной голове, выскочил прямо на улицу. Широко улыбаясь и гортанно покрикивая на мешавшихся под ногами городских ротозеев, он стал помогать погонщикам завести измождённых животных на широкий двор, обнесённый высокой стеной, сложенной из необработанных камней.
— Заходи, заходи, гостем будешь! — кричал он громко на всех языках, которые знал, и белая струя пара вылетала из его широкого, красногубого рта, искрясь в вечерних лучах бордового солнца, опускавшегося медленно за покрытые снегом верхушки гор на западе.
Мулы, ослы и люди, хрустя ледком по замёрзшим лужам и грудкам окаменевшей грязи, побрели на просторный двор. Двухнедельный переход по дикой, горной, северной стране вымотал всех окончательно. Риб-адди, с трудом сдерживая себя, чтобы не кинуться сломя голову в тёплое помещение, внимательно проследил, как развьючили животных, снесли товар в надёжный подвал и выставили охрану, затем проверил, как в стойла поставили мулов и ослов, засыпав им вдоволь зерна, а люди получили кров над головой и обильную трапезу. Только после всего этого он просто упал в большое, старое, кожано-деревянное, скрипучее, очень удобное кресло у ярко пылающего камина. Хозяин в большой глиняной кружке принёс подогретого вина, смешанного с мёдом. Ещё полмесяца назад Риб-адди и не мог представить себе, какое это огромное наслаждение — сидеть, вытянув ноги к огню, сбросив истёртые до дыр кожаные чувяки, и пить горячее, сладкое, благоухающее пряностями вино, наслаждаясь благодатными теплом и покоем. В камине перед ним хрустели и потрескивали в огне берёзовые полешки и можжевеловые ветви, испускающие горьковато-освежающий аромат. Хозяин вскоре принёс и поставил на длинный стол, тянувшийся от камина через весь зал, ароматное жареное мясо на длинных шампурах, свежие лепёшки, белоснежный овечий сыр, хранящийся в висящих тут же больших кожаных бурдюках, и, конечно же, массивные, красностенные, пузатые кувшины с пивом и виноградным вином. О чём ещё можно было мечтать после долгого пути под снегом и обжигающим ледяным ветром?
3
Рано утром хозяин постоялого двора бесцеремонно растолкал Рибби и на грубом хеттском наречии внутренних горных областей империи, который не очень хорошо понимал египтянин, учивший в Финикии литературный хеттский язык, объяснил, что его дожидаются в общем зале царские слуги. Встревоженный Риб-адди вышел. В круглом очаге в центре просторной комнаты горел никогда не затухающий огонь. Синеватый столб дыма уходил в квадратное окно, прорубленное прямо в крыше. В окно было видно синее холодное небо. Косые утренние солнечные лучи скупо проникали в центр залы. Над очагом на бронзовом треножнике высился вместительный закопчённый котёл, где варилась утренняя бобовая похлёбка. Ароматный запах разносился вокруг, будя приезжих купцов и погонщиков, спавших на звериных шкурах прямо на обмазанном глиной полу. Рядом стояла низенькая грузная женщина в коричневой тунике и чёрном платке, из-под которого выбивались курчавые жёсткие чёрные волосы, в ушах блестели массивные медные кольца. Женщина своими сильными, голыми по локоть и волосатыми, как у мужчины, руками рубила на деревянном чурбаке небольшим топориком только что освежёванную небольшую тушку ягнёнка и бросала в кипящую с серо-белым наваром воду сочащиеся кровью куски мяса с нежными розовыми костями.
Рядом стояли в длиннополых чёрных шерстяных одеяниях два хеттских воина, очень похожие на баранов. На их плохо выбритых смуглых физиономиях играли широкие тупо-скабрёзные улыбки. Оба что-то говорили поварихе густыми, гортанными голосами, похоже не совсем приличное. Женщина в ответ прыскала со смеху и грозила охальникам бронзовым топориком, с которого капали крупные капли крови. Зубы воинов, их крупные влажные глаза и серебряные украшения на бараньих шапках задорно поблескивали в неровном свете пламени.
— А ну хватит скалиться, делом лучше займись! — зло и ревниво толкнул локтем свою жену хозяин гостиницы. — Вот прибывший вчера с караваном финикийский купец, — бесцеремонно показал он пальцем на подошедшего Риб-адди, у которого пронеслось в голове, что как бы ему вскоре не оказаться в положении этого ягнёнка, порубленного для похлёбки.
— Наш повелитель хочет немедленно тебя видеть, — улыбаясь проговорил один из хеттских воинов, обращаясь к купцу. — Пойдём, — бесцеремонно схватил он за плечо молодого человека, одетого по-дорожному скромно в серую шерстяную тунику.
Рибби оттолкнул заросшую чёрной шерстью руку и проговорил с достоинством по-хеттски, язык он выучил ещё в Финикии, а за время длительной поездки значительно усовершенствовал:
— Я сейчас приведу себя в порядок, достойно оденусь для этого случая и возьму подарки для царя. А вы меня подождите здесь.
— Ну, вот ещё чего удумал, купчишка паршивый. Будем мы тебя здесь дожидаться. А ну пошёл, тебе говорят, в чём есть. Тоже мне, господин нашёлся, разодеваться он будет.
Риб-адди махнул рукой, отступая на шаг назад, и перед слугами царя появились двое высоких с широченными плечами воинов с секирами в руках. Вид одного из них особенно впечатлил хеттов. Это был чёрный нубиец с медной серьгой в носу. Хетты схватились за короткие мечи, которые были заткнуты у них за широкий кожаный пояс на спине, но опустили руки, когда почувствовали остриё копий у себя между лопаток. Их обступила многочисленная, отлично вооружённая свита купца.
— Подождите, пожалуйста, ещё немного, — проговорил мягким голосом Риб-адди улыбаясь. — Мои слуги составят вам компанию, чтобы вы не скучали. И запомните на будущее, я не просто купец, а родственник царя Сидона. Пока я жив, никто не смеет разговаривать со мной неуважительно, если он, конечно, не горит большим желанием остаться без головы, — молодой человек выразительно посмотрел на острое, широкое лезвие секиры в руках мрачного чёрного нубийца и быстро вышел из общей залы постоялого двора.
Вскоре наряженный в дорогие пурпурные одеяния с золотой вышивкой по краям, исполненной лучшими сидонскими мастерицами, высоко ценившимися за своё искусство во всех странах Востока, Риб-адди в сопровождении многочисленных слуг, так же разодетых и с дорогим оружием в руках, не спеша и с достоинством шагал по кривым, тесным улочкам Хаттусы. Впереди шли двое хеттских воинов и, громко ругаясь, расталкивали бесцеремонно любопытную толпу. Они вымещали своё зло на подвернувшихся под руку простых горожанах, уже давно привыкших к хамству и грубости царских приспешников.
4
В то время как Риб-адди направлялся во дворец, царь страны Хатти Муваталли, одетый по-домашнему в чёрную тунику с длинными рукавами и коричневую кожаную безрукавку на меху, с пятнами на груди и животе от острого чесночного соуса, который царь очень любил, восседал во главе длинного стола в просторной зале, украшенной по стенам, обитым дубом рогами оленей, туров, слоновьими бивнями, шкурами львов, тигров и леопардов. На его большой коротко подстриженной круглой голове красовалась простая вышитая зелёным и красным узором шапочка из валяной овечьей шерсти. В таких скромных головных уборах ходили почти все мужчины страны. В лице царя с полными, чуть отвисшими, плохо выбритыми щеками, крючковатым носом и пухлыми, красными губами тоже не было ничего необыкновенного. Только большие, очень живые карие глаза с весёлыми искорками выдавали в нём незаурядного человека. Сейчас царь, обгладывая гусиную ножку, внимательно и с каким-то лукавым вызовом оглядывал сидящих за его столом родственников, которых он собрал во дворец, чтобы возложить на них часть материальных затрат по подготовке предстоящего похода против надменных египтян, стремящихся завоевать его богатейшую провинцию Сирию.
— Пришло время и вам, мои дорогие, порастрясти свои мешки и потратиться малость на общее благо: снаряжение войска для отпора зарвавшемуся молодому фараону Рамсесу, — проговорил Муваталли, после того как запил гусятину своим любимым красным чуть терпким вином, которое производили на местных виноградниках. Он терпеть не мог сладкие финикийские вина.
— Ничего себе, малость! — проворчал в ответ высокий и худой, болезненного вида младший брат царя Хаттусили, возглавлявший обособленные, расположенные в труднопроходимых горах северо-восточные провинции хеттской империи. — Я и так привёл в наше войско почти четыре тысячи воинов, да пятьсот колесниц. А что мне стоило их обмундировать и вооружить? А продовольствие, которое они везут с собой, оно что, заготовлено не в моей провинции? И ты ещё что-то требуешь с меня вдобавок?
— Ты же знаешь, братец, что Рамсес собирает целых четыре корпуса со всего Египта. А это значит, что он выставит на поле боя до двадцати тысяч отборных воинов, если не считать дополнительные отряды из азиатских провинций. Чтобы разгромить такую тьму египетских воинов, а воевать они умеют очень даже хорошо, и тебе это всё известно отлично, мне понадобится не менее трёх тысяч колесниц. По три человека на колесницу — это девять тысяч. И все они должны быть нашими, хеттскими воинами, ведь только хетты умеют по-настоящему сражаться на конях. Да ещё необходимо собрать тысяч десять пехоты. Такое количество мы никогда не набирали. На коней, на колесницы и на оружие нужно много серебра и золота. Для того чтобы нанять пехотинцев с западных островов, тоже золото надо, а казна уже пуста!
— На охоту ехать — собак кормить! — проговорил младший брат, поднимая вверх длинный сухой палец, своим любимым поучающим жестом, так раздражавшим старшего державного родственника. — Ты бы, чем гонять козлов, оленей, да кабанов по окрестным горам, раньше, в мирное время позаботился о своевременном сборе налогов. Тогда сейчас твоя сокровищница не была бы пустой. А то ведь у тебя многие богатейшие провинции вообще годами ничего не платят в казну. Откупщики просто обманывают бессовестнейшим образом, сунут тебе малую толику серебра за то, чтобы собирать налоги, а потом дерут три шкуры со всех. В результате у них оказывается в десять раз больше, чем та сумма, за которую эти прохвосты выкупили у тебя право мародёрствовать по всей славной империи, созданной неусыпными трудами нашего великого деда — Суппилулиума[79]. Да будет жизнь его на небе легка и беззаботна, ведь он заслужил её своими славными делами на земле. Набивают эти проходимцы себе мешки золотом и серебром, да ещё посмеиваются над тобой. А ты, братец, сам считаешь ниже своего достоинства заглянуть в документы и убедиться, на сколько же тебя обманывают, и другим не даёшь это сделать. Сколько раз я тебя призывал дать мне право контроля над налогами, если уж сам считаешь ниже своего достоинства великого полководца копаться в этих низких материях. Ведь управление государством как раз и состоит из таких вот рутинных и скучных дел. А ты только о военных походах и думаешь, тоже мне горный орёл. Вот и сидишь без золота и серебра, когда оно нужно тебе позарез. И вместо того чтобы взять за задницы это ворьё и порастрясти его, ты начинаешь притеснять честных людей, сдирая с них по три шкуры. Ничего ты с меня больше не получишь и можешь не таращить так зверски свои глаза, сказал, не дам и серебряного кольца, значит, не дам.
— Ах ты мерзавец. Ишь как заговорил, козёл ты недоношенный! Да я тебя в бараний рог согну! — закричал вспыльчивый Муваталли, ударив по столу своим увесистым кулаком и опрокинув большой серебряный кубок, стоящий перед ним. — Я знаю, кто тебя, слабака и труса, подбивает мне не подчиняться, перечить своему государю и старшему брату. Это твоя жёнушка, Пудухепка, проклятая. Ну, что, голову опустила, отродье ты горское, змея подколодная! Ты почему своего муженька настраиваешь против меня? А? Да ещё в такой момент? С нашими врагами спелась, сучье отродье?
— Перестань, сынок, орать, — вдруг громко и властно проговорила высокая, худая старуха с длинным, крючковатым носом и большими глазами с таким пронзительным взглядом, что никто при дворе не мог смотреть ей прямо в лицо. Это была Цанитта, мать царя, супруга покойного Мурсили Второго. Она обладала сильным характером и таким свирепым нравом, что в столице поговаривали: ранняя смерть обеих жён Муваталли была вызвана тем жутким страхом, какой вызывала свекровь у своих невесток.
— А ты, Хаттусилли, голову нам не морочь, — обратилась старуха затем к младшему сыну. — Сейчас не то время, чтобы вспоминать старые обиды и поучать друг друга. Если Рамсес отвоюет у нас Сирию, то тем самым вывернет главный камень в стене нашего государства. Это может повлечь за собой цепную реакцию: все вассалы начнут предавать нас и перебегать на сторону наших врагов — египтян на юге, ассирийцев на востоке и народов моря на западе. И здание нашей империи может просто рухнуть, похоронив нас под своими обломками. Поэтому, дети мои, пришёл час, когда надо забыть старые обиды и отдать всё — и силы, и имущество на борьбу с врагом. Потом, после победы, вы наверстаете все ваши потери сторицей и многократно. А сейчас, чтобы я не слышала ни одного слова злобы и несогласия с царём. Муваталли отличный воин. Лучше его никто не сможет командовать нашими войсками и вести их прямиком к победе. Сейчас это самое важное. О всех его недостатках вы должны забыть на время войны и беспрекословно ему подчиняться. Это же в ваших интересах, мои птенчики, — старуха подняла стеклянный бокал и отпила несколько глотков вина. От длинной речи у неё пересохло в горле.
— Как ты правильно сказала, мамочка! — воскликнула, всплеснув короткими толстыми руками, Пудухепа, жена младшего брата царя. Резко вскочив из-за стола, она кинулась к Цанитте, крепко обняла её и поцеловала в щёку. — Мы всё отдадим на вооружение нашего славного воинства, на разгром врага! Я обещаю, что вооружу пятьсот колесниц на свои средства. Через месяц они будут под предводительством нашего великого полководца Муваталли.
Пудухепа была не только женой младшего брата царя, но и самостоятельной властительницей богатой области на юге страны, Киццуватны. Несколько столетий назад это было самостоятельное княжество с богатыми культурными традициями. Поэтому все за столом восприняли её слова не как пустую похвальбу, а как очень серьёзный поступок. Лицо старухи посветлело, хотя она и слегка поморщилась от излишне приторно-восторженного тона своей невестки, но обратилась к старшему сыну:
— Извинись, сынок. Ведь ты только что наговорил столько разных гадостей в её адрес!
— Ладно, Пудухепа, я сказал не подумавши, не обижайся ты на меня, — проворчал Муваталли, встал и чмокнул круглую, румяную щёку.
Толстушка наклонилась и в ответ поцеловала его крупную, поросшую чёрными с проседью волосами руку.
— Я и мой муж сделаем всё, что в наших силах, для отпора египетскому нашествию! Мы положим, если это нужно будет, и наши жизни на алтарь общего дела, — проговорила Пудухепа, скромно опустив свои зоркие и очень хитрые глазки. — Но мы надеемся, что и вы, ваше величество, пойдёте нам навстречу и более благосклонно отнесётесь к нам, вашим верным подданным и ближайшим родственникам.
— Что ты имеешь в виду? — озадаченно поинтересовался царь.
— Я прошу вас, ваше величество, забыть старые обиды на нашу дочь Арианну и вновь принять её в дружную царскую семью, — взглянула ему прямо в глаза Пудухепа. — Она и так немало пострадала по вашей милости, — закончила она негромко, чтобы последнюю фразу услышал только царь.
Муваталли поморщился. Пудухепа явно напоминала ему одно из самых позорных дел его жизни, тот злополучный день, когда он изнасиловал юную принцессу.
— Ты опять за своё, — прошептал он, морщась, словно от зубной боли, — я тогда был совсем пьян. Сейчас об этом я очень сожалею! — Он помолчал. — Хорошо, я прощаю Арианну и разрешаю ей занять при нашем дворе подобающее её происхождению место, — проговорил он уже громко.
— Но, отец, как ты можешь подпускать эту змею к себе? Дать ей опять вползти в наш дом? Она специально задержала меня тогда в Кадеше, чтобы я не успел со своими войсками на подмогу в Финикию! — воскликнул наследник престола, экспансивный, как его папаша, кудрявый Урхи-Тешуб, вскакивая с места и бросая на пол серебряный кубок.
— Теперь уж ты замолчи, внучок, — рявкнула на него бабка. — Все хорошо знают, что эта зловредная девчонка Арианна, — отнюдь не подарочек! Но интересы общего дела требуют, чтобы мы сплотились вокруг трона и показали всему нашему народу, всем нашим вассалам, что царская семья едина в борьбе с врагом. Так что садись, внучок, и продолжай завтракать. И негоже здоровому обалдую сваливать свои ошибки на девок, пусть распутных и хитрых. Я уж сама присмотрю за этими двумя гадюками — мамашей и дочуркой, — последнюю фразу старуха пробурчала себе под нос.
Их услышал сидящий рядом Муваталли и понимающе улыбнулся своей железной мамаше. В это время вошёл слуга и доложил, что прибыл финикийский купец, Риб-адди.
— Что значит прибыл? — спросила ворчливо старуха. — Купец не посол, чтобы прибывать, его просто привели перед очи его величества.
— Так-то оно так, — почесал седой затылок старый слуга. — Но купец заявляет, что является родственником Ахирама, царя Сидона. Притом в подтверждение своих слов он передаёт вам, ваше величество, письмо от финикийского царя, — слуга поклонился и на серебряном подносе протянул своему повелителю пергаментный свиток с красной сидонской печатью.
Проворный царский секретарь, появившийся у стола словно из-под земли, взял свиток и, быстро размотав его, не спеша, явно наслаждаясь своей значительностью и умением велеречиво изъясняться, перевёл короткое послание. В нём Ахирам заверял царя хеттов, что хотя Сидон и подчиняется фараону, но готов поддерживать тесные торговые отношения с государством Хатти и со всеми его вассалами. В знак своих добрых намерений, он посылает со своим родственником, купцом Риб-адди, груз меди, которая сейчас так нужна для воинов великой страны, ожидая в ответ, что его родственнику Риб-адди будет дано право, как и в прежние времена, основать свою торговую контору в столице страны Хатти — Хаттусе и вести постоянную торговлю здесь от имени всего Сидона.
— Хитёр царь Сидона, — фыркнула старуха, выслушав послание Ахирама. — А как одет этот купец, что привёз послание? — практично спросила она слугу, доложившего о приходе финикийца.
— Богато, ваше величество. Купцы так обычно не одеваются. Да и ведёт он себя с большим достоинством, хотя довольно молод. А подарки его, сплошное золото, серебро да каменья драгоценные, — доверительно сообщил старый слуга.
— Прими его, сынок, в малом тронном зале, где послов принимаешь, — проговорила Цанитта, вставая, — сдаётся мне, что это не просто купец. Хитрая бестия Ахирам хочет ещё до начала нашей новой войны с египтянами заручиться твоей симпатией на случай, если мы победим этого выскочку Рамсеса и снова вернём себе всю Финикию. Умный ход, ничего не скажешь! А я пойду прилягу после завтрака, что-то мне нездоровится.
Величественная старуха кивнула всей семье, которая почтительно встала, и удалилась, тяжело и уверенно ступая по дубовым половицам пола.
— Отдыхать она пошла, как бы не так, — прошептал, наклонившись к уху своей жены худой и мрачный Хаттусилли. — Будет сейчас, старая грымза, через дыру в стене за троном подслушивать, о чём речь идёт в малом тронном зале. Мамаша не может, чтобы не сунуть свой кривой нос в чужие дела. Я уверен, она и нас подслушивает, даже когда мы в постели разговариваем здесь во дворце. Где-нибудь за ковром в нашей спальне точно уже дырку провертели.
Вслед за Цаниттой из столовой после завтрака разошлись и все остальные члены царской семьи.
5
«Кажется, Муваталли проглотил наживку!» — довольно думал Риб-адди, не спеша, с достоинством входя в малый тронный зал. Ещё в Египте, разрабатывая эту разведывательную операцию по проникновению в сердце хеттской империи, визирь Рамос вместе со своим молодым подчинённым много дней ломал голову, как найти верный способ, чтобы расположить царя Муваталли, вызвать его доверие и сделать Рибби своим человеком в Хаттусе. Наконец они решили использовать сидонского властителя Ахирама. Хетты отлично знали хитрый и коварный нрав финикийцев, никогда не хранивших все яйца в одной корзине и всегда лавирующих между сильными державами, чтобы самим иметь свободу рук для наживы, без которой не мыслили своё существование. Поэтому и письмо Ахирама, которое сидонский царь написал под диктовку египтян, и посланник — купец и царский родственник одновременно, были приняты Муваталли с большим пониманием и одобрением. Именно этого он и ждал от финикийцев. Ведь тайный союзник в стане врага увеличивал военный потенциал хеттов. Как хороший полководец царь страны Хатти отлично знал: насколько важно подорвать единство среди союзников и вассалов противника, особенно в год решительного столкновения с ним. Расчёт визиря Рамоса и его молодого подчинённого был верен: можно сказать, что они попали точно в центр мишени.
С такими мыслями удовлетворённый Риб-адди прошёл по мягкому, красно-чёрному ковру, на который падали утренние лучи неяркого зимнего солнца, и встал на одно колено перед царём хеттов, который восседал на небольшом троне, изготовленном из железа. Такой роскоши в то время не мог себе позволить ни один владыка на Востоке, кроме повелителя страны Хатти. Только там имелись искусные мастера, способные выковать всё, что угодно, от маленького ножичка до целого трона из прочнейшего, выплавляемого из добываемых здесь же в горах руд, серо-чёрного металла.
Риб-адди почтительно приветствовал Муваталли, уже переодевшегося в царские одеяния, в которых господствовали любимые цвета хеттов — чёрный и серебряный. Царь с интересом осмотрел дорогие подарки, но больше всего его заинтересовало известие, что финикийский купец привёз изрядный груз меди. Для изготовления бронзового оружия, а железа на всех не хватало, этот металл сейчас был позарез необходим, но его приходилось вывозить с Кипра. Там были ближайшие медные рудники, но при пустой казне, да ещё при почти непроходимых в зимнее время дорогах в горах, доставить медь было очень нелегко. А здесь как будто с небес свалился расторопный финикиец, который привёз и редкий, столь необходимый металл, и поддержку сидонского царя! Поэтому Муваталли был очень ласков с финикийцем, подарил ему дом, расположенный неподалёку от цитадели для основания торговой конторы, и выделил землю в пределах городских стен для строительства складских помещений. Вся беседа с царём прошла непринуждённо и легко, только однажды властелин несколько смутился, когда вдруг раздался старческий глухой кашель, откуда-то из-за трона. Муваталли приложил руку ко рту и несколько раз громко кашлянул, пытаясь заглушить звуки:
— В это время года у нас довольно прохладно. Простуда привязалась и ко мне, несмотря на то, что я здесь вырос, — проговорил хеттский царь.
«Эге, а нас подслушивают, — пронеслось в голове у Риб-адди. — Кто бы это мог быть? Явно кто-то из родственников царя, раз это не было для него неожиданностью... Уж не мамаша ли это Муваталли, старая карга Цанитта? Здесь нужно быть особенно осторожным, если самого царя подслушивают, то за мной будут шпионить постоянно», — сделал он правильный вывод.
Когда финикийский купец выходил из малого тронного зала, его пошёл провожать секретарь царя, бледный молодой человек, которого явно распирало сознание важности возложенной на него миссии. В одном из коридоров, заслонённый шагающими рядом слугами, проворный Риб-адди сунул в руку, идущему бок о бок молодому человеку золотое кольцо с большим драгоценным камнем и прошептал:
— Приходите ко мне, когда я переберусь в свой дом. Мне будет интересно и полезно побеседовать с умным человеком при дворе. Кстати, как вас зовут, уважаемый?
— Чукур-назал — моё имя, любезнейший, — вспыхнул, как маков цвет, секретарь, довольный льстивыми словами гостя, торопливо пряча в складки своего потрёпанного тёмно-зелёного покрывала дорогое кольцо. Его большие горячие глаза при этом алчно блеснули.
«Кажется, свой человек при царе у меня уже имеется. Надо только не спугнуть его, поводить, как рыбу на удочке, чтобы поглубже заглотнул наживку из лести и золота, а затем уже подсечь, и он будет мой с потрохами. Жадный до благ жизни и одновременно нищий приближённый царя — это просто клад! — думал Риб-адди, выходя из царского дворца и наблюдая, как стражники опускают на лебёдках перекидной мост через глубокий ров с водой перед воротами в стене цитадели. Мост даже днём был всегда поднят. — А не очень этот Муваталли доверяет своим подданным даже у себя в столице», — размышлял молодой человек. Громко стуча ногами по деревянному настилу моста, он пошёл вместе со слугами в город, встречающий их суетой прохожих, воплями разносчиков товара, рёвом ослов, ржанием полудиких, косматых хеттских коней и непривычно холодным солнцем, уже начинающим спускаться к вершинам, затянутым синеватой морозной дымкой окружающих столицу гор. Начало делу было положено.
6
Прошло несколько дней. Риб-адди вселился в подаренный ему хеттским царём дом, стоявший неподалёку от цитадели. За высокой глинобитной стеной, окружающий новое жилище, каким-то чудом уместился и небольшой садик. Каждое утро молодой человек выходил на крыльцо своего дома и смотрел во всё больше голубеющее небо, на ветки груш, инжира, алычи, граната и яблонь, на которых явно набухали дочки. Во многих местах сада уже начинала робко пробиваться травка из-под прошлогодней опавшей листвы. Пахло весной.
Это серьёзно беспокоило юношу. Ведь он отлично знал, что в последних числах апреля фараон начнёт свой поход. Значит, в конце мая он непременно будет в Сирии. К этому времени контакт с принцессой Арианной должен уже быть установлен. Хеттская же царевна никак не спешила ехать в Хаттусу. Но вот наконец царский секретарь Чукур-назал, часто навещающий финикийского купца и сообщающий, естественно за хорошую мзду всё, что делается во дворце, сообщил, что завтра принцесса прибудет в столицу и поселится в доме своего отца Хаттусилли. Риб-адди не показал виду, что рад этой новости, но когда томный и самовлюблённый Чукур удалился, как всегда позванивая серебряными кольцами, полученными за очередную порцию сведений о дворцовых интригах и за копии царских документов, которые он исправно приносил, молодой человек возбуждённо забегал по дорогим коврам, устилавшим контору, преуспевающего финикийского купца. Наступал один из решающих моментов всей разведывательной операции. Как-то его примет принцесса?
Через пару дней после её приезда, Риб-адди, одетый как обычный хетт в коричневую тунику и завёрнутый поверх неё в чёрное покрывало, в красной вышитой зелёным узором шапочке на изрядно обросшей чёрными кудрями голове, в тёмно-коричневых из грубоватой толстой кожи чувяках с загнутыми носами, к которым уже давно привык, уверенно шагал по узким и кривым улочкам с глухими глинобитными стенами. Вторые этажи домов, нависшие сверху, сходились так близко, что из одного окна можно было рукой дотянуться до окна напротив. Пройдя беспрепятственно мимо часовых у чёрного входа во дворец младшего брата царя и показав им перстень с личной печаткой принцессы, Риб-адди подождал немного в небольшой комнатке, сплошь застеленной коврами, куда его провела безмолвная, пожилая служанка в чёрном платке на голове. Вскоре вдруг прямо в стене открылась небольшая дверка и молодая женщина в алой косынке на большой круглой голове, с густыми чёрными бровями, полными красными щеками и заметным пушком над верхней губой, игриво улыбаясь, поманила молоденького хорошенького купца за собой. Риб-адди не колеблясь пошёл следом по узким, потайным переходам. Его проводница часто поворачивала улыбающуюся широкую физиономию и, прикрывая огонь светильника рукой от порывов лёгкого ветерка, тихо предупреждала, что под ногами начинаются новые ступеньки. После долгого путешествия во тьме, во время которого юноша полностью потерял ориентировку, раздался скрип открываемой двери. Риб-адди зажмурился от яркого дневного света. Они вышли в довольно просторный сад. Пройдя по дорожкам ещё голого сада, где на ветках деревьев только начали лопаться почки и показываться маленькие зелёные листочки, юноша оказался на пороге небольшой беседки. Здесь уже сидела на низкой скамеечке принцесса и вопросительно смотрела своими голубыми глазами на юношу. Только после того, как финикийский купец показал кольцо с печаткой, которое она подарила ему у стен Сидона в ту памятную для обоих ночь, принцесса внимательно всмотрелась в лицо молодого человека и воскликнула:
— Ах, это ты, тот маленький египетский красавчик, который помог мне перелезть через ту высоченную сидонскую стену. Как же ты переменился в нашем хеттском наряде! Молодец, у тебя талант изменять свою внешность. Для людей твоей профессии — это просто божий дар. Значит, не забыл воспользоваться моим перстнем?
— И поцелуй тоже не забыл, ваше высочество, — галантно кланяясь, проговорил Рибби.
— Ха-ха-ха! — рассмеялась довольная принцесса. — Берёшь пример со своего повелителя? Только вот росточком не вышел, но ничего, ты ещё молоденький. Подрастёшь, да и без этого ты такой очаровашка, что просто хочется расцеловать тебя в обе щёчки. Садись рядышком, — показала Арианна рукой, увитой браслетами, на скамейку беседки. — Ну как, привёз послание от своего господина? — нетерпеливо спросила она. На синем платке, прикрывающим чёрные, кудрявые волосы, заплетённые в две длинные косы, змеившиеся по спине, заискрился на весенних лучах солнца вышитый серебром орнамент.
Риб-адди вынул из-за пазухи кожаный мешочек и из него достал свиток папируса. Принцесса нетерпеливо схватила его и стала быстро читать. Потом спрятала за пазуху свиток, взяла золотой брелок, висевший на её пышной груди, хорошо виднеющейся в широкий вырез алой туники, прочитала вслух надпись: «Жду и люблю», поцеловала и удовлетворённо глубоко вздохнула. Риб-адди смотрел на роскошную женщину, вдыхал возбуждающий аромат её духов и благовоний, убеждаясь, что его повелитель, фараон Рамсес Второй, попал окончательно и бесповоротно в сладкое рабство к этой богине любви. Его взгляд выразил эту мысль. Красавица мгновенно поняла своего безмолвного воздыхателя. Уж в чём-чём, а в мужских взглядах женщины начинают разбираться чуть ли не с пелёнок.
— Жалеешь своего господина и одновременно завидуешь ему? — лукаво улыбаясь, проговорила Арианна и изящно и гибко потянулась. Затем она сбила с головы Рибби вышитую красную шапочку и потрепала густые, отросшие кудри.
— Не жалей, красавчик, главное счастье жизни в любви. Боги создали нас друг для друга, это я поняла сразу, как только увидела твоего повелителя. В этом наша великая удача, но, может быть, и великое горе? Встретимся мы ещё когда-нибудь или меня растерзают царские псы, а его убьют в очередной битве. Это знают только боги. — Арианна печально замолчала. — Я напишу ответ, и завтра его принесёт моя Нинатта, которая привела тебя сюда. Ей можешь доверять, как мне. Она умрёт, но не предаст. Кстати, чтобы оправдать ваши частые встречи, вам нужно стать любовниками.
Риб-адди услышал, как служанка засмеялась густым низким голосом. Она, оказывается, сидела за беседкой и всё слышала.
— Я женатый человек, — возмутился Рибби.
— Ишь ты, уже успел, — рассмеялась принцесса. — Ничего, Риб-адди, так кажется зовут тебя? В письме написано, что ты будешь выполнять все мои приказы так же проворно, как это делаешь при дворе своего повелителя.
— Конечно, моя госпожа, — юноша поклонился. — Но ведь для того, чтобы казаться любовниками, не обязательно ими быть на самом деле. Я это не к тому, что мне не нравится Нинатта, она очень красивая девушка, и для меня, конечно, большая честь быть с ней, но ведь здесь есть и другая сторона. А что делать с ребёнком, который может появиться у девушки? Я ведь сегодня здесь, а завтра уже за тридевять земель. Такая уж у меня служба.
— А ты, я смотрю, хитёр, — опять рассмеялась принцесса. — В общем смотрите сами, насильно я вас в постель не укладываю. Помните только: за вами будут присматривать шпионы моей бабки Цанитты. А у неё нюх на обман острый. Если она заметит, что вы просто притворяетесь, то сразу же заподозрит, что здесь дело нечисто, а ниточка ко мне тянется. И хорошо, если уличит меня только в секретной переписке с царём Ахирамом. Вот если она прознает о связи с нашими злейшими врагами — египтянами, то нам всем троим несдобровать. С вас сдерут живьём кожу и отдадут на съеденье медведям, а меня посадят в такой глубокий каземат, что когда меня там сожрут крысы, никто и никогда не узнает.
Риб-адди поёжился.
— Ну, если это надо для дела, то что тут говорить, приказывайте, принцесса, — склонил ещё ниже свою кудрявую голову молодой человек.
Но густого смеха Нинатты, как ожидал Рибби, после этой тирады не последовало. Вместо этого он услышал, как затрещали сухие ветки и прошлогодние листья под ногами бегущих людей.
— Что там такое, Нинатта? — вскрикнула тревожно принцесса.
— Да, вот старуху поймала, подслушивала нас, гадина, — ответила злым голосом служанка. Она волокла упирающуюся, всю в сухих, коричневых листьях, пожилую женщину, которая провожала финикийского купца в прихожую. — За кустом лежала. Как она только к нам сумела подобраться, не хрустнув ни листочком?
Арианна вскочила и вплотную подошла к женщине, завёрнутой в чёрное покрывало и в сбившемся чёрном платке на голове. Она испуганно водила из стороны в сторону проворными чёрными глазами, повторяя:
— Я просто вышла подышать воздухом в сад. Угорела, когда на кухню заходила, там так печи дымят, просто жуть!
— Ага, подышать, а заодно и разнюхать, о чём это там в беседке болтают? — криво усмехнулась принцесса. — Говори, кто тебе платит за то, что ты меня подслушиваешь?
Женщина молчала. Нинатта ловко схватила её сзади за волосы. Голова женщины откинулась назад. Смуглую кожу горла натянул острый кадык. Арианна выхватила из ножен кинжал с серебряной рукояткой и приставила к горлу острое железное лезвие.
— Говори!
Женщина всхлипнула, сглотнула слюну, кадык на её горле дёрнулся.
— Говори, последний раз спрашиваю, — повысила голос принцесса и чуть нажала клинком на горло. Показалась кровь. Её капли начали медленно стекать по коже.
— Пощадите, — прохрипела женщина, — это ваша бабка меня заставила!
Арианна посмотрела на стоявшего рядом Риб-адди.
— Что я говорила? — усмехнулась она и вдруг резко полоснула по горлу, отступив на шаг назад, чтобы не запачкаться в хлынувшей из глубокого надреза крови.
Молодой человек услышал страшный хрип. Женщина в чёрном, как ему показалось, дёргалась в руках Нинатты целую вечность. Но вот жуткие звуки прекратились. Тело перестало биться в судорогах и безвольно застыло, готовое в любую секунду рухнуть на землю, как только служанка его отпустит.
— Забросай пока её листьями. Потом скажи своему брату и его воинам, чтобы убрали эту падаль из дворца, — властно проговорила принцесса. — Но чтобы никто из посторонних не заметил, — добавила она и повернулась к юноше, вытирая окровавленный кинжал о рукав одежды убитой и вбрасывая его снова в ножны. — Ну, как, теперь ты видишь, мой мальчик, что это не игра. Поэтому, если я чего-нибудь тебе говорю или тем более приказываю, надо выполнять беспрекословно и мгновенно. Слишком дорого всем нам придётся платить за малейшую ошибку или минутную слабость. Ладно, не тушуйся, мой красавчик, — вновь улыбнулась принцесса и потрепала красивой, но тяжёлой рукой по его кудрям. — Когда будешь уходить, не забудь свою шапочку. Нинатта тебя проводит, — и принцесса уверенно и быстро пошла по дорожке вглубь сада.
Молодой человек одновременно с ужасом и восхищением смотрел ей вслед. Главное поручение фараона было выполнено: налажен надёжный контакт с принцессой Арианной. Но это стоило Риб-адди нескольких седых волос, которые он обнаружил у себя на следующий день, смотрясь в полированное бронзовое зеркало.