1
На пятый год своего правления, в четвёртый месяц Всходов, рано утром двадцать пятого дня повелитель Египта, Рамсес Второй выступил из пограничной крепости Чара на крайнем северо-востоке страны, чтобы повергнуть в прах презренного врага, хеттского царя Муваталли и расширить границы державы, как приказал отец великого фараона, всемогущий бог Амон-Ра. Сплошной поток воинов хлынул по узкой дороге, идущей на северо-восток вдоль побережья. Слева морские волны лизали бесконечные песчаные пляжи, на ровной поверхности которых лежали кучки серо-зелёных водорослей, да искорёженные деревянные коряги, принесённые издалека. Справа высились каменистые и песчаные холмы с почти голыми кустиками верблюжьей колючки, астрагала и обычной в этих местах серебристо-зелёной полынью. Изредка попадались хилые рощицы пустынной акации и тамариска, не годившиеся ни на что кроме как на разжигание костров. С моря дул лёгкий прохладный ветерок. Над пустыней он смешивал солоновато-йодистый дух воды и водорослей с густым запахом полыни. Сизое марево стояло над раскалёнными светло-коричневыми скалами, местами покрытыми тёмным марганцовым налётом и жёлтыми песчаными барханами. Войско, изнывая от жары и пыли, медленно двигалось от колодца к колодцу, которые были заботливо выкопаны или очищены от песка по приказу фараона ещё несколько месяцев назад. Сейчас колодцы были полны чистой, прохладной водой.
Рамсес улыбался, глядя, как во время очередного привала его пыльное воинство, переругиваясь, жадно пьёт и наполняет бурдюки водой. Рядом с людьми лошади, ослы, мулы, волы и верблюды жадно глотали воду из широких кожаных ведёрок. Денщику фараона, стройному и проворному Деви пришлось дать по уху одному нахальному копейщику и оттолкнуть лошадиную морду, тянущуюся к желанной влаге, чтобы раньше всех наполнить большой золотой кубок фараона из кожаной бадьи, только что вытащенной на верёвке из сумрачной и прохладной пасти колодца. Деви и сам после этого успел наклониться и сделать несколько глотков холодной, слегка пахнувшей полынью и мокрой буйволиной кожей воды. Но тут его в свою очередь оттолкнула с нетерпеливым ржанием возмущённая лошадь и стала, раздувая бока, пить, отмахиваясь хвостом от слепней и правой задней ногой пытаясь лягнуть настырно лезущих к колодцу пехотинцев.
Сын Амона с удовольствием осушил свой кубок, нисколько не смущаясь тем, что пил воду из общей бадьи почти вместе с гнедой кобылой. На войне, как на войне! Этот закон фараон отлично знал, с детских лет привыкая к походному быту. Вообще-то в египетском войске лошади ценились намного выше людей. Ведь главной силой на поле боя были именно колесницы. От быстроты и мощи удара колесничного войска зависел обычно исход будущего сражения. А что можно ждать от заморённых лошадей? Поэтому-то на привалах поили и кормили прежде всего их, а потом уже людей. Недаром за боевого коня давали не меньше трёх здоровых и сильных рабов. Лошади, как очень умные животные, чувствовали бережное и даже любовное к ним отношение и не очень-то церемонились с пехотой, тем более, что их хозяева, надменные колесничие считали себя цветом египетского воинства. Это отношение к своей значительности передалось и их четвероногим друзьям. Оттого-то Рамсес, как и все колесничие в его войске, самолично проверил, как напоили его мощных и красивых белых скакунов, а потом уже уселся на раскладной стульчик отдохнуть под широкий светлый зонтик, который держал широкоплечий нубиец, а с двух сторон от фараона высшие сановники его двора стали усердно орудовать опахалами из страусиных перьев. Хотя эти вельможи сами только что соскочили с колесниц и все были в поту и пыли, успев только сделать по глотку воды, но они ни за что на свете не передоверили бы почётного права стоять рядом со своим божественным владыкой. Ведь это была высокая и очень прибыльная должность — носитель опахала с правой или с левой стороны от царя. Многие придворные из родовитейших семей Южного и Северного Египта готовы были отдать, что угодно, за честь прислуживать сыну Амона.
Фараон тем временем приказал денщику принести свитки с секретной перепиской и стал перечитывать послания своей возлюбленной принцессы Арианны и своего главного шпиона в столице хеттской империи Хаттусе — Риб-адди. Принцесса писала, а разведчик подтверждал это сведениями из своих источников, что хеттам удалось собрать огромное войско: целых двадцать тысяч человек. И, что было самое главное, Муваталли сумел вооружить своё воинство тремя с половиною тысячью колесниц. А если учесть, что на более массивных по сравнению с египетскими хеттских колесницах выезжало, как правило, в бой три человека: возничий, воин, вооружённый копьём и луком, и оруженосец, прикрывающий его щитом и одновременно орудующий дротиками или боевым топором в ближней схватке, то в хеттском войске было только колесничих десять с половиной тысяч. Больше, чем пехоты! Такого ещё не встречалось за всю древнюю историю могущественнейших государств Востока. Фараон покачал задумчиво бритой головой, овеваемой лёгким ветерком, пахнувшим морем и полынью, усердно нагоняемым двумя усердными и знатными опахалоносцами.
— Слава Амону, что я сумел собрать тоже двадцать тысяч воинов, — вслух подумал Рамсес. — Правда, колесниц у нас поменьше, но зато они более лёгкие и быстрые, да и наши лучники поискуснее хеттских и сирийских. Многие из волосатых и косматых громил-горцев, наводящих ужас на всех от Вавилона до Библа, будут пронзены стрелами ещё до того, как приблизятся к бойцам нашей первой линии. Но надо спешить. Пора вновь отправляться в путь, — приказал он громко, стремительно вставая. — Мы должны выйти к Кадешу раньше, чем хетты.
И колесницы фараона и его свиты вновь покатили по узкой, каменистой и пыльной дороге вдоль песчаного морского берега, о который с мягким шипящим плеском разбивались серо-зелёные волны. За авангардом, во главе которого по своей извечной привычке скакал нетерпеливый и всегда куда-нибудь спешащий Рамсес, опять заструился нескончаемый поток людей, лошадей, мулов, ослов, медлительных волов, тащивших большие четырёхколёсные телеги, с провиантом, оружием и прочим военным имуществом. А над всем этим скопищем людей и животных, растянувшимся на пару десятков километров, уже летали огромные орлы-стервятники и грифы, невозмутимо ожидая отстающих, изнемогающих от жары и усталости длинного пути. Птицы отлично знали, что в пустыне при таком длинном караване всегда выпадет случай поживиться свежей падалью. Но пернатые вестники смерти даже и не догадывались, какой роскошный пир ожидает их в сирийских степях под Кадешом!
2
В то время, когда фараон вёл своё войско по знойной пустыне Синайского полуострова, по дорогам и горным тропам Малой Азии текли многочисленные человеческие ручейки. Завёрнутые в длинные шерстяные плащи, в остроконечных войлочных и барашковых шапках хетты и их союзники шли по туманным ущельям и, ещё несмотря на конец весны, кое-где заснеженным и обледенелым горным кручам на юго-восток. Там в степях северной Сирии у городка Халпа[80] создавалось самое большое войско, которое когда-либо удавалось собрать хеттским царям. Муваталли серьёзно готовился встретить египтян.
А степи в это время жили своей бурной, хотя и короткой весенней жизнью. Пока в почве сохранилось достаточно влаги, а солнце не так нещадно палило, как это бывало летом, здесь всё цвело. Целые поля алого мака, сиренево-фиолетового шалфея, серебристого ковыля вперемежку с полынью, астрагалом и кустиками верблюжьей колючки с мириадами насекомых, вьющимися над этим ароматно пахнувшим разнотравьем, встречали очередной отряд хеттских воинов, только что спустившийся с гор Малой Азии. Это было войско, направляющееся из горных областей Тавра, где раскинулась богатая и не забывшая ещё былой независимости от хеттских царей область Киццуватна. Ею уже много столетий правил род Пудухепы, жены младшего царского брата — Хаттусили. Он сам возглавлял своё воинство, ведя его к Халпе, где расположился основной лагерь царя хеттов.
В авангарде независимых горцев, выполняя роль передового сторожевого отряда, следовало несколько колесниц и пара десятков пеших воинов в коротких кожаных юбках, бронзовых, чешуйчатых панцирях и железных, круглых, остроконечных шлемах. В отличие от остальных хеттов, они имели коротко подстриженные бородки. Причём пехотинцы так быстро передвигались на своих волосатых мощных ногах, что им могли бы позавидовать архары, горные бараны их родины. Воины порой начинали обгонять колесницы, запряжённые крепкими, вороными, поросшими густой шерстью лошадьми, зло косящими по сторонам красно-белыми глазами. Тогда возницы начинали, смеясь, подхлёстывать своих коньков. Те наддавали ходу, но и пешие горцы не уступали. По степи слышался мощный топот лошадиных копыт и человеческих ног. В разгар этого самопроизвольно возникшего соревнования перед глазами коней и людей вдруг пронеслась стайка оленей, среди которых было несколько беременных самок. Животные промелькнули рыже-коричневой молнией, стремительно обогнув авангард, и исчезли среди красных и фиолетовых холмов. Видно было, что они от кого-то убегают. Через несколько мгновений из степи выскочило пять колесниц и ринулось прямо на воинов, двигающихся по дороге, явно стремясь бесцеремонно прорваться сквозь их строй в погоне за оленями. Но не тут-то было! Отряд вооружённых горцев — не какой-то торговый караван, состоящий из купчишек, который можно походя разметать по степи, как ворох сухих осенних листьев.
— К бою, противник справа! — приказал глава отряда, широкоплечий крепыш с красными щеками.
Колесницы и пешие воины в мгновение ока развернулись вправо, и приблизившихся охотников встретил ровный строй острых длинных копий. Пехотинцы встали в довольно внушительную фалангу, а по её краям замерли колесницы, готовые в любой момент по команде старшего ринуться в атаку. Незадачливые любители охоты притормозили.
— Эй, вы, козлиные морды! А ну живо пропустите наследника престола, принца Урхи-Тешуба, — пьяно покачиваясь в своей колеснице, закричал старший сын хеттского царя невысокого роста, в роскошном позолоченном панцире и в ало-пурпурном плаще.
— Ничего с тобой не сделается, Урхи. Объедешь наш строй стороной, а не то получишь от козлиных морд такую оплеуху, что полетишь кувырком прямо до своего городка — Хаттусы, где ты являешься наследником престола. У нас же есть своя княжна и повелительница Пудухепа и её муж Хаттусили. Мы не ваши подданные и тем более не слуги, а равноправные союзники и сносить оскорбления от хамов из Хаттусы не намерены, — громко и спокойно ответил румяный крепыш, сжимая в руке короткий дротик и готовясь метнуть его в ближайшую колесницу. Обращаясь только к своим воинам, он тихо добавил: — Этого пьяного дурака не трогать, а всю его свиту можете резать как баранов!
— А это ты, Шаду? — узнал говорящего Урхи-Тешуб. — Сколько зверя не корми, а он всё равно в горы смотрит! Ведь твоя семья уже столько лет живёт у нас в Хаттусе. Твой отец Цинхур пасёт скот на наших землях, а ты, значит, не признаешь нашей власти? Как это понимать, Шаду?
— А так. Я служу прежде всего моей княжне Пудухепе, её дочери Арианне и её отцу Хаттусили. И жили мы у вас по приказу нашей госпожи, охраняя её и обеспечивая всем необходимым. Мы и вам бы верно служили, если бы вы не притесняли наших повелителей. Что твой отец сделал с княжной Арианной?
— Да не насиловал он её, это все глупые выдумки наших недругов. Арианна сама кого хочет изнасилует. Уж я-то это знаю. Она меня три дня держала в Кадеше, когда хитрый Рамсес побил наших в Финикии, а потом подло подстерёг меня в горах. Я только чудом выжил. И это всё благодаря предательству ведьмы, которая, я уверен, сговорилась с фараоном, чтобы побольше нам насолить.
— Даже мышка начнёт кусаться, если её загнать в угол, — ответил Шаду, размахивая дротиком. — Ехал бы ты отсюда, Урхи, подобру-поздорову, пока у нас не кончилось терпение. И увози отсюда свою пьяную компанию, а то у моих воинов просто руки чешутся всыпать твоим прихвостням. Нашли время когда охотиться! Сейчас ни один уважающий себя охотник ни в степь, ни лес не выйдет. У зверья потомство должно родиться, на ноги встать, окрепнуть. Вот в конце лета, осенью иди — охоться. А сейчас за брюхатыми оленихами гоняться могут только такие пьяные выродки, как ты!
— Ах ты, наглец! — выкрикнул наследный принц. Он соскочил с колесницы, отбросив в сторону копьё, скинув с плеч алый плащ и отстегнув вместе с перевязью короткий меч и кинжал, богато украшенные серебряной насечкой. — А ну, выходи. Я тебе без всякого оружия, голыми руками всыплю, как в старые времена, когда мы бегали по горам Хаттусы все вместе и с твоей сестрой Нинаттой, и с этой змеёй подколодной — моей сестрёнкой Арианной. Иди сюда, Шаду, попробуй моего кулака! А то, я вижу, ты только языком молоть мастер!
Крепыш из Киццуватны тоже отбросил плащ и оружие и, засучив рукава, кинулся на Урхи-Тешуба. Воины обоих отрядов окружили дерущихся и стали криками подбадривать своих предводителей. Бывшие приятели детства уже не раз побывали на земле, носы их были разбиты, кулаки ободраны, как вдруг откуда-то сверху раздался мощный, командирский рык:
— Прекратить драку, оболтусы безмозглые! Вы что, Урхи, Шаду, сбесились?
Все узнали голос царя хеттов Муваталли. Он, гневно выпучив глаза, взирал с высоты своей колесницы на кружок азартно размахивавших руками воинов.
— И в такое время, когда вот-вот нам предстоит схватиться не на жизнь, а на смерть с самым опасным врагом нашей империи, мой сын, мой наследник напивается как свинья и устраивает потасовки со своими же воинами. Ведь вам же скоро в бой вместе идти, а вы как очумелые бараны бодаетесь!
Урхи попытался что-то ответить, но разъярённый папаша уже соскочил с колесницы и отвесил такую оплеуху своему сыночку, что тот кубарем полетел в рыжую пыль степной дороги.
— Это всё Урхи затеял? — спросил царь у Шаду.
— Да охотился здесь в степи и захотел по нам проехать, — ответил, утирая разбитый до крови нос, командир передового отряда. — Да уж лучше на кулаках, чем на мечах, драться со своими же, — добавил он, улыбнувшись. — У вашего сына хватило ума за оружие не хвататься, а чуть-чуть поразмяться даже полезно после долгой дороги, чтобы кровь в жилах не застывала. Правда, ребята? — спросил Шаду громко своих воинов.
Те в ответ громко захохотали.
— Значит, обиды нет? — спросил Муваталли и в свою очередь рассмеялся. — Тогда вы спокойно, ребятки, езжайте в наш лагерь. Вас там уже ждут хлеб, пиво и жареное мясо. Всего приготовлено вдоволь, чтобы отдохнуть и подзаправиться на славу.
Царь не спеша поехал по степной дороге на колеснице навстречу чернеющему вдали передовому отряду, прибывающего подкрепления из Киццуватны. Когда он отъехал на достаточное расстояние от сторожевого отряда, то повернулся к скачущему на колеснице следом сыну и заговорил, качая головой:
— Дурак! Какой же ты дурак, Урхи! Ну, как можно, собирая войско, растравлять старые обиды и настраивать против себя этих горных медведей? Какой же ты будущий царь, если даже в такой ответственный момент пируешь, пьяный носишься по степи и дерёшься со своими же воинами? Да, Урхи, сердце мне говорит, что не выйдет из тебя царя. Если со мной в ближайшее время что-то случится и я покину этот мир, то тебя, дурака, скинут с престола через какой-нибудь месяц! И за что вы, боги, наказали меня, дав в наследники этого тупого барана? — Муваталли с тоской посмотрел на небо.
Тем временем на земле к нему навстречу уже ехал младший брат Хаттусили. На его сухой, вытянутой физиономии сияла довольная улыбка: старший брат очень в нём нуждается, раз отправился встречать в степь вместе со своим наследником, который правда успел, несмотря на ранний час, уже наклюкаться и разбить нос.
«Но мне на руку, что наследник у братца такой недотёпа и гуляка. Легче будет свернуть его тупую голову, когда Муваталли отправится к нашим праотцам. А это случится уже скоро, очень сильно он постарел», — неспешно думал Хаттусили. Остановив колесницу, он спрыгнул на уже горячую красно-коричневую пыль дороги, поклонился царю, как подданный, затем обнялся с ним и расцеловался по-братски.
— Я привёл тебе пятьсот колесниц из Киццуватны, как обещала моя жена Пудухепа, — проговорил Хаттусили напыщенно.
И братья, вновь вскочив на колесницы, поехали осматривать новое пополнение.
Муваталли был доволен. У него собиралось огромное войско. Никогда раньше ещё хеттским царям не удавалось повести за собой в бой такую силу. Теперь надо было разумно распорядиться ею. Но хеттский царь был уверен в себе. Что-что, а воевать он умеет! И, кажется, он нащупал слабое место в тактике своего молодого противника Рамсеса. Лишь бы союзнички или родственнички сдуру или по подлости не совали палки в колёса его колесницы.
Муваталли повернулся назад и бросил своему сыну:
— Ещё одна твоя глупая выходка, и я лишу тебя наследства. А затем упрячу в темницу, где тебя сожрут через день крысы!
По злым глазам отца Урхи-Тешуб понял, что на этот раз пощады ему не будет.
Отец и сын, в великолепных позолоченных доспехах, с милостивыми улыбками на царственных лицах, понеслись мимо сотен массивных колесниц. Черноволосые, с хищными кривыми носами и карими глазами навыкате дюжие воины приветствовали их громкими, гортанными криками, потрясая длинными копьями, на железных наконечниках которых ослепительно сверкали отражения весенних солнечных лучей. А вокруг пышно, по-весеннему разодетая степь переливалась алым маковым пламенем, словно уже была обагрена кровью тысяч врагов.
3
А тем временем египетские войска уже вступали в долину реки Литании. По ней они пересекли первый хребет Финикийских гор и спустились с высокого перевала в цветущую долину, тянувшуюся параллельно морскому побережью среди горной страны. Затем они должны были прямёхонько выйти в южную Сирию к городу Кадеш. Только захватив его, можно было помышлять о дальнейшем продвижении по сирийским степям, в подбрюшье хеттского государства, где располагались богатейшие города этого стратегически важного региона. Из него можно было попасть, если двигаться на восток, в Северную Месопотамию — в дряхлеющее царство Митанни и в поднимающую голову Ассирию, а также в сердце империи царя Муваталли, если следовать на север. Естественно, Рамсес очень спешил первым оказаться у города, который был ключом ко всей южной Сирии и дальнейшим путям в главнейшие страны Востока. И казалось, что военное счастье на его стороне. Когда авангард египетского войска, растянувшегося вместе с обозами на пару десятков километров, подошёл к городку Шабтуна, стоявшему у очень удобного брода через реку Оронт, а до самого Кадеша было рукой подать — всего один однодневный переход пешего войска, бойцы сторожевого отряда привели к фараону двух бедуинов-кочевников.
Солнце уже опускалось за высоченные, заснеженные пики западного хребта. В глубине горной долины быстро стало темно. С холма, на котором расположился фараон, было видно, как внизу, в бескрайних сирийских степях, куда на простор вырывался из горных теснин Оронт, клубится фиолетово-серый туман. Рамсес сидел на походном раздвижном стульчике из красного дерева с ножками в виде связанных азиатских пленников и с удовольствием смотрел, как в костре ярко горят ветки кизила, самшита и можжевельника. Огонь освещал вытянутое, худое, дочерна загорелое лицо, короткий простой чёрный парик без всяких украшений на голове и плащ из роскошных леопардовых шкур, в который было завёрнуто тело гиганта. Рамсес поглядел на простёршихся перед ним на земле у костра двух, одетых в серые неокрашенные шерстяные накидки кочевников с длинными волосами, перехваченными по лбу кожаными ленточками. Один из них приподнял своё жёлтое лицо от земли, вернее, густой травы, куда до этого почтительно уткнулся, и, блестя хитрыми, смышлёными глазами, обратился к фараону:
— Наши братья — вожди племени, находящегося при князе страны хеттов, послали нас к вашему величеству, чтобы сказать: «Мы хотим стать подданными фараона, да будет он жив, здрав и невредим, и мы хотим убежать от нашего угнетателя, князя страны хеттов Муваталли».
Пленник говорил на наречии, очень близком финикийскому, поэтому Рамсес его без труда понимал.
— А где сейчас ваши братья, вожди вашего племени, которые послали вас ко мне? — спросил фараон.
— Они пребывают в Алеппо, севернее Тунипа[81], около самого Муваталли, который не спешит на юг, думая, что ваше величество ещё далеко от Кадеша.
Рамсес улыбнулся: войско хеттов было ещё очень далеко. Не зря он так торопился. Завтра он будет уже под стенами Кадеша и за несколько дней осады возьмёт город, если тот, конечно, не сдастся сразу. После чего будет открыт путь на север и египтяне смогут неожиданно обрушиться на беззаботных хеттов. Фараон вскочил и прошёлся по примятой траве у костра.
— Накормите этих людей. Дайте им мою грамоту, где я обещаю своё покровительство этому племени, если его вожди покинут наших врагов и присоединятся к нам. Пусть они быстро возвращаются к своим братьям! — махнул рукой повелитель Египта.
Он распорядился, чтобы, как только начнёт светать, сторожевой отряд на колесницах был послан на разведку к Кадешу. Затем Рамсес удалился в свой шатёр.
«Если разведка подтвердит, что хеттов у Кадеша нет, то я, как год назад в Финикии, смогу начать громить союзников Муваталли по отдельности. А потом придёт черёд и его самого», — думал он, лёжа на ложе, покрытом медвежьими шкурами.
Фараон встал, накинул вновь на себя плащ из леопарда и вышел на воздух. В чёрно-фиолетовом небе горели яркие звёзды. Безжизненносеребристый свет луны освещал огромный спящий воинский лагерь. Изредка из-за холмов слышались тоскливые завывания шакалов, непрерывный скрип цикад, да выкрики часовых, обходивших лагерь:
— Будьте мужественны! — кричали они привычные слова, и далёкое эхо отвечало глухо: «Мужественны... мужественны... мужественны...»
— Будьте бдительны! — вторили в другом конце лагеря, и из-за холмов раздавалось, затихая: «Бдительны... бдительны... бдительны...».
На душе у Рамсеса вдруг стало тревожно. Червь сомнения начал грызть его душу. Что-то было не так, но он не знал что.
К фараону подошёл дежурный по войску, опираясь на длинный командирский посох с золотым набалдашником, и доложил:
— На земле благополучие и в войске южан и северян тоже, ваше величество.
Рамсес посмотрел на уставшее серое лицо, на чёрный парик, в котором сверкали при свете костра водяные бусинки. Уже начала садиться тончайшим слоем на всё вокруг утренняя роса. Звёзды заметно побледнели, небо посерело.
— Распорядись, чтобы сторожевой отряд выступал. Можно уже различить дорогу, — отдал приказ фараон. — И чтобы немедленно выслали мне гонца, как только разведают обстановку у города.
Рамсес повернулся и медленно ушёл в свой шатёр. Засыпая, он вдруг среди серо-белых клочьев тумана, стремительно заволакивающего его сознание, вновь увидел живую, смышлёную, с хитрыми глазами физиономию бедуина-перебежчика и услышал далёкий крик часового:
— Будьте бдительны... бдительны... бдительны...
Фараону показалось, что он сейчас наконец поймает за хвост всё время ускользающую мысль, но в следующее мгновение он уже спал глубоким, здоровым, молодым сном. Верхушки гор на востоке всё яснее выделялись на светлеющем небе, и всё реже и глуше раздавались завывания шакалов и сиплые крики часовых. Они быстро затухали в густом утреннем тумане, который окутал плотной сизо-белой пеленой холмы и неспешно текущую между ними реку.