1
В ранний час безоблачного утра, когда в бездонно голубом небе скользили чёрные треугольники ласточек и белые — чаек, а лёгкий ветерок приносил запах дыма и только что испечённого хлеба из кварталов, раскинувшихся на берегу Нила, в городском торговом порту собралось много народа. Провожали большой караван, состоящий из пятидесяти широких, очень вместительных судов[41], наполненных до бортов, раскрашенных яркими красными и синими полосами, пшеницей, ячменём и полбой, а также финиками, инжиром, сушёными фруктами, огромными кувшинами с растительным маслом и прочими припасами, отправляющимися к дальним финикийским берегам. Караван охранял десяток военных кораблей, более длинных, чем торговые, и с бронзовыми таранами на носах в виде свирепых морд львов и буйволов. Вместе с продовольствием фараон распорядился прислать крупный отряд новобранцев. По всему было видно, что Рамсес Второй увязает в масштабных боевых действиях в Финикии, требующих всё больше и больше войск, продовольствия и золота.
— Дорого нам обходится эта небольшая прогулочка за кедровым лесом, как уверял наш молодой повелитель, год назад отправляясь в свой первый, сразу же объявленный придворной сволочью победоносным поход в азиатские страды, — ворчал себе под нос правитель Фиванского нома, Яхмос, прозванный в народе Крокодилом за непрезентабельную внешность и свирепый нрав.
Он сидел на помосте, на котором стояли три роскошных кресла с причудливо изогнутыми спинками и ножками в виде связанных пленников: азиатов, нубийцев, ливийцев, извечных врагов Египта. Пенунхеб, восседающий рядом с Яхмосом, предостерегающе посмотрел на него. Порицать монаршую волю в присутствии визиря Южного Египта, престарелого Инуи было, мягко говоря, неосторожно. Но всесильный старец неподвижно замер в украшенной золотой вышивкой тунике, и его застывшее худое лицо не выражало абсолютно ничего. Это был сановник старого закала, который умел держать себя в руках. Недаром он успешно служил при пяти фараонах на многих постах и достиг высшего чина в долгой иерархии египетского чиновничества. Однако когда Пенунхеб и Яхмос отвернулись и начали оживлённо беседовать с подошедшим к ним адмиралом, возглавляющим караван, старик бросил на них хитрый взгляд из-под надвинутого глубоко на лоб парика, в котором сквозило и острое любопытство и ледяная враждебность. Но через мгновение Инуи уже с милостивой улыбкой на устах включился в беседу с главой каравана, старым морским волком, Джхутинифером, прославленным многочисленными победами над врагами, пытающимися последние годы всё чаще и чаще вторгнуться с грабежами в Дельту Нила, а также неистовыми попойками, которым предавались моряки под его главенством, с триумфом возвращаясь к родным берегам. Сейчас вновь пришло его время: надо было громить поганых азиатов и коварных ахейцев, защищая с моря войска фараона в Финикии и обеспечивая переброску подкрепления и продовольствия. Без этого на успех в финикийской кампании Рамсес Второй рассчитывать не мог. Поэтому-то и говорил отважный Джхутинифер с высшими сановниками государства так независимо, можно даже сказать, небрежно, как это позволяют себе старые вояки с гражданскими крысами в военные годы, когда на первый план выступает воинская доблесть, а бюрократические добродетели вынуждены отойти в сторонку, выжидая, правда, своего часа наступления мира. Тогда можно было отыграться за испытанные обиды от неотёсанных армейских носорогов или, как в данном случае, от грубо-нахального военно-морского гиппопотама.
— Распорядитесь, чтобы ваши храмовые работники ускорили погрузку последних двух судов! — сипло пробасил адмирал.
По его круглому, плохо выбритому, медно-красному обветренному лицу и такого же цвета широченным плечам и волосатой груди текли капельки пота, а в правом ухе сверкала крупная золотая серьга с огромным алым рубином. Адмирал снял с головы старый, чёрный, вылинявший парик, утёрся им и, с удовольствием наблюдая брезгливо оторопелую реакцию сановников на его развязно-деловой тон и плебейскую наружность, продолжил, повышая голос:
— Они должны быть загружены полностью немедленно. Как только мы выстроимся на рейде замкнуть колонну, прикажите заткнуться бабам на причалах, что они орут как оглашённые?! Ведь в таком гвалте и команду никто не услышит, развели тут сопливое бабье царство! — Адмирал громко, с силой постучал по помосту своим посохом богато украшенным золотыми и серебряными пластинами, на которых были изображены корабли и морские чудовища.
— Вы же согнали почти всех юношей города в свой корпус новобранцев и увозите их навстречу опасностям войны. Сколько времени эта кампания продлится, никто не знает, и вы хотите, чтобы их матери ликовали и осыпали вас цветами? — прорычал в ответ Яхмос, открыв свою большую, зубастую, действительно похожую на крокодила пасть.
— Мой повелитель, да живёт он вечно, прямо сказал мне, когда я видел его в последний раз при осаде Сидона[42], что я обязан во что бы то ни стало привезти хорошее пополнение в его войско. Иначе ему трудно будет одновременно вести осаду и отбивать атаки нахальных хеттов, возомнивших сдуру, что Финикия — это их страна, — ответил, ещё более повышая голос, адмирал. — Мой повелитель, да будет он всегда здоров, сказал мне так: «Джхути, мой отважный воин, только на тебя я могу надеяться в этот трудный час. Я знаю, ты выполнишь всё, что бы я тебе бы ни приказал, — на глазах у умилённого столь дорогими его сердцу воспоминаниями военно-морского гиппопотама выступила крупная слеза, — я совершенно уверен в этом», — продолжил наш повелитель. И свет очей наших, живой наш бог, да здравствует он вечно, дал мне поцеловать свою сандалию, — Джхутинифер, шмыгнув носом, утёр своим париком слёзы, катившиеся по его обветренной физиономии, расплывшейся от переполнявших чувств, словно груда мокрого свежего творога на тарелке.
— Хорошо, хорошо, адмирал, мои люди всё сделают быстро и в срок, чтобы ваши корабли вовремя отплыли от наших берегов, — поспешно проговорил Пенунхеб, отрывая моряка от сладких для него воспоминаний, их присутствующие слышали уже не раз. — Да, вот кстати, и наши новобранцы идут занять свои места на судах. Вам, наверно, надо будет приглядеть, чтобы молодые воины из-за своей великой глупости и радости, что вырвались из-под родительской опеки, ненароком не опрокинули бы какую-нибудь вашу посудину, — жрец показал на колонны воинов, под звуки оглушающего марша входившие на набережную порта.
— У меня не посудины, а корабли, — возмущённо взревел Джхутинифер, окинул взглядом, полным презрения, кучку бледнотелых, никогда не нюхавших солёного морского ветра гражданских чинуш и кинулся навести хоть какой-нибудь порядок на набережной. Там приход колонн новобранцев вызвал бурю эмоций: от радостных криков мальчишек, родственников, уходивших на войну, до душу раздирающих воплей мамаш и сестёр несчастных юношей.
У Риб-адди, стоящего у сходен своего корабля и окружённого родными и домочадцами, совсем закружилась голова от всей этой суматохи. Он был впервые одет, как и положено в солидном положении писца канцелярии Верховного жреца Амона — в белую гофрированную льняную юбку с плотным передником. На голове пышный, чёрный парик, украшенный бирюзой, на ногах сандалии, в руках посох, на шее широкое ожерелье, как воротник, прикрывающий шею и часть груди, на руках браслеты. Он чувствовал себя ужасно респектабельным.
— Рибби, ты такой солидный и красивый, что просто глаз не оторвать, — ворковала его невеста Рахмира, прижимаясь к нему и вцепившись в его левую руку.
Правая рука была в полной власти матери, тучной Зимриды, которая то начинала причитать, вытирая слёзы, то давала сыну советы, как вести себя в пути, то судорожно вспоминала: ничего ли из багажа, которым снабдили юного путешественника, не забыто дома.
— Помни, сыночек, что там, будь ты в Библе, Тире[43] и особенно в Сидоне, ты должен держать уши востро и не верить ни одному слову коварных финикийцев, — громко наставляла мамаша любимого сыночка.
— Мама, ну что ты говоришь! Ведь ты же сама финикийка! — возмущённо отвечал Рибби.
— Вот потому и говорю, что финикийка, — с жаром говорила мамаша своим обычным, несколько сварливым тоном. — И заклинаю тебя: особенно не доверяй сидонянам, этим лжецам, пройдохам и негодяям. Это они меня в рабство продали, мерзкие торгаши. И будь подальше от военных, особенно когда те стрелами стреляют. Компании с ними водить нечего, все они пьяницы, да грабители, а ты не какой-нибудь мужлан с копьём или секирой, ты писец, птица высокого полёта! — наставляла наседка своего птенца. — Ну, и конечно же, не подходи к борту на судне, ведь как в море выплывете, там вас так качать будет, что просто жуть, смоет волной, пискнуть не успеешь! — вспомнила она свои давнишние впечатления от морского путешествия.
— Да ладно тебе, Зимрида, хватит причитать, — осадил её Рахотеп, тоже пришедший проводить сына, а заодно и поглазеть на необычайное зрелище. — Главное, сынок, будь дисциплинирован, выполняй ревностно свои обязанности, только так можно сделать карьеру и достичь чего-нибудь в жизни. Ну, и не теряйся, ты молодой, а финикийские девки горячие! На своём опыте знаю, — не удержался и захохотал круглощёкий жизнелюбец, подталкивая локтем свою любимую, бывшую фактически главной в доме, неофициальную жену.
— Ты глупостям мальчика не учи, — возмутилась Зимрида. — В этом ему с тебя, распутника, брать пример нечего. И так вон уже начал погуливать.
— Что, Рибби уже с кем-то спутался? — сделала круглые глаза Рахмира.
— Да нет, дочка, нет, — спохватилась Зимрида, очень довольная, что её сынок нашёл себе такую богатую невесту. — Это у меня к слову вырвалось. Ведь они всё, что молодые, что седые, на женский пол ох как падки, мужики одним словом. Их надо вот так держать, — показала крепкий смуглый кулачок бывшая рабыня. — А то беды не оберёшься, да и слёз тоже. Но о Рибби не беспокойся, он у нас смирный.
— Рахмира, оторвись ты хоть на мгновение от своего ненаглядного, иди простись со своими братьями! — громко крикнул её дядя Меху, стоящий неподалёку и обнимающий длинными могучими ручищами двух ненаглядных сыновей, юных буйволят, тоже уходящих на войну, правда не в пехоту[44], как большинство новобранцев, а в колесничие[45]. На соседнем корабле разместились их кони и в разобранном виде деревянные колесницы, которые поставил богатый и влиятельный начальник городской стражи.
Девушка с трудом отпустила руку любимого, поправила эффектное розовое платье, которое изящно облегало её невысокую, полноватую фигуру, и подошла к двоюродным братьям. Пасер и Кемвес в красных набедренных повязках, в одинаковых чёрных париках, блестя на солнце богатыми ожерельями и браслетами, рослые и мускулистые, выглядели очень привлекательно. Многие девицы в разноцветных платьях и взбитых буклями париках с интересом посматривали на могучих сыновей главы городской стражи. Рахмира ласково обняла и расцеловала своих братцев. Они же громко, радостно хохоча, подняли её в воздух своими стальными руками высоко над толпой.
— Ой, вы мне платье порвёте! — взвизгнула Рахмира.
— Ничего, ничего, не на платье твои главные прелести, а под ним — захохотал старший брат Пасер, — уж кто-кто, а Рибби это хорошо знает.
— Ещё бы не знать, ведь он как обезьяна по крышам лазает, — добавил Кемвес, озорно подмигивая.
— А ну, хватит болтать глупости, — девица покраснела и с трудом вырвалась из рук своих родственников. — Лучше хорошо служите и быстрее возвращайтесь живыми и здоровыми, — добавила она и тут же кинулась к жениху, услышав оглушающие команды о начале посадки на суда.
С громким воплем вцепилась в дорогих сыночков их мать Хафрет. Даже Меху, несмотря на свою силу, с трудом смог оторвать её от детей.
— Ну, будет тебе, чего заладила, накричишь тут беду, — ворчал он, прижимая к себе бьющуюся в рыданиях жену.
Меху с тоской смотрел на своих сыновей, легко вбегающих по качающимся сходням на корабль. Вдруг младший Кемвес неожиданно споткнулся, но быстро подпрыгнул и под смех приятелей оказался на палубе судна. Сердце у отца ёкнуло. Примета была плохая, но Меху заставил себя улыбнуться и помахал рукой. Рядом с сыновьями уже встал невысокий стройный его племянник Риб-адди. Кстати, только он, да начальник городской стражи знали, что в парике и в тайнике, выдолбленном в посохе, спрятаны секретные послания фараону и визирю Нижнего Египта Рамосу о готовящемся заговоре против священной власти Рамсеса Второго в религиозной столице страны — Фивах.
Когда первые корабли отчалили от гранитной набережной и распустили свои широкие прямоугольные оранжевого и кирпичного цвета паруса, Пенунхеб, обладавший, несмотря на пожилой возраст, острым зрением, заметил на палубе одного из судов, медленно отплывающих от берега, до боли знакомых людей. Прежде всего это был Бухафу, которого не сумел прикончить верный слуга Хашпур и которого искали бесчисленные шпионы жреца по всему городу и его предместьям. Второй жрец Амона никак не ожидал увидеть беглеца, обладавшего смертельно опасной тайной, на судне, отправляющемся в Финикию. Пенунхеб всё понял: смышлёный Бухафу и его товарищи добровольно вступили в войско фараона и теперь они под его защитой. И сколько ни посылай гонцов, Джхутинифер, самоуверенный и тупой военно-морской гиппопотам, ни за что не выдаст новобранца, он так нужен Рамсесу в Финикии. Оставалось действовать тайными путями, но достать Бухафу и его товарищей, которые стояли рядом с ним на корме судна и нагло пялились на жреца, было даже для Пенунхеба непросто, как ни длинны были его руки. А суда друг за другом, неспешно покачиваясь на зелено-голубых волнах Нила, плыли вниз по течению. Бухафу и его товарищи насмешливо прощально махали руками и выкрикивали что-то наверняка оскорбительное. Пенунхеб резко встал, сухо простившись с визирем и правителем нома, залез в свой паланкин и поплыл, покачиваясь на руках мощных нубийцев, к себе во дворец. Рядом бежал с разбитым лицом верный Хашпур, словно напоминая своему хозяину: события порой развиваются не совсем так, как желали бы честолюбивые заговорщики.
2
Риб-адди стоял на корме большого торгового корабля и зачарованно смотрел, как всё дальше и дальше уплывают от него родные Фивы, а вокруг неторопливо разворачиваются величественные пейзажи ещё невиданной огромной страны.
Шла ранняя весна. В Египте к этому времени уже созревал урожай зерновых. Сезон перет[46] заканчивался, и вскоре должна прийти засуха с её знойными ветрами из пустыни, которые будут дуть с перерывами целых пятьдесят дней. Но пока стояла чудесная погода. Юный писец с удовольствием подставлял разгорячённое лицо прохладному северному ветерку. Он уже не смотрел назад, где скрылись в сизой дымке тёплого марева стены родного города, а с интересом разглядывал широкие поля по обоим берегам. Кое-где на ярко желтеющих пригорках крестьяне уже начали убирать пшеницу и ячмень, чтобы не дать зерну осыпаться. Видно было, как их коричневые от загара спины склоняются над жёлтыми колосьями. На солнце блестели бронзовые серпы, которыми взмахивали мужчины. Они подрезали колосья снизу и клали на землю, оставляя позади себя высокую ость. За ними шли жёны и собирали срезанные колосья в корзины из пальмовых ветвей, а осыпавшиеся зёрна в миски. Но жнецов было пока мало, ведь хлеб созрел ещё только на возвышенных сухих местах, чем дальше плыл не спеша караван судов на север, тем зеленее были берега по обе стороны реки.
В основном на полях можно было увидеть землемеров. Одетые в разноцветные рубашки с короткими рукавами и гофрированные юбки они со свитками папирусов, мотками шнура, кольями шагали по полям и измеряли их, высчитывая, какой будет урожай в этом году. Над головами летали вспугнутые перепела. Вскоре землемеры уже были видны отдыхающими в тени развесистых сикимор во время сытного полдника вместе с хозяевами полей. Слуги и служанки суетились вокруг них, поднося холодное пиво, лепёшки и фрукты. Риб-адди улыбался, наблюдая за этими, столь хорошо знакомыми ему сценками из сельской жизни. Он сам не раз вместе с отцом, строго следившим за работой землемеров на фиванских полях, часто выезжал за город на природу. Ему были хорошо знакомы вкрадчивые и льстивые манеры сельских хозяйчиков разного ранга, которые всячески старались угодить писцам, которые замеряли будущий урожай. Не дай бог, если землемеры, недовольные приёмом хозяина, преувеличат в своих папирусах ожидаемый урожай и размер поля. Потом по налогам не расплатишься. Три шкуры сдерут, а если не сможешь отдать всё, что причитается казне, храму, номарху, то и палок схлопочешь вдосталь. Об этом знают все, кто работает на земле. Поэтому так любезны крестьяне с писцами-землемерами, любящими прерывать свой многотрудный путь со шнурками и кольями по просторным полям, привалами под сикиморами и пальмами, во время которых грех не выпить кружечку-другую холодного хмельного напитка.
— А не прополоскать ли и нам горло глотком-другим пива, как это делают писаришки на полях? — вдруг услышал Риб-адди слова пожилого жреца. Щёки его всегда противно тряслись, когда он разговаривал с начальством.
Юноша повернулся и не сразу узнал своего старшего спутника. Его бесцветные, туповатые, серые глазки сейчас сияли ярким огнём прилично выпившего человека, они даже цвет свой изменили на тёмно-синий.
— Мой молодой друг, — потрепал юношу по плечу жрец, — цени минуты свободы, когда не нужно угождать какому-нибудь начальнику с тоской думая, что есть же люди, которые делают, что хотят.
— И вы сейчас горите желанием сбить с пути истинного юношу, который только час назад покинул родительский кров? И ввергнуть его в омут мирских соблазнов, царящих за стенами храмов бога Амона?
— Вот именно, мой юный друг, в этот омут я и хочу помочь тебе погрузиться с головой. У нас впереди почти полгода беззаботной жизни, так не будем же терять ни часу. Пойдём-ка на носовую площадку, выпьем пива и побеседуем. Я смогу рассказать тебе, о юноша, кое-что интересное о берегах, мимо которых мы проплываем. Тебе будет это очень полезно. Никогда не упускай случая пополнить своё образование.
Они прошли на нос, где уютно устроились на циновках. Между жрецом и юным писцом расторопный слуга поставил большой глиняный кувшин, из которого они наливали объёмистые кружки янтарного, пенистого напитка. Вскоре к собеседникам присоединился и капитан судна, высокий, худой, прокалённый насквозь солнцем, с костистым мрачным лицом и крючковатым фиолетовым носом. Он угостил своих пассажиров солёной вяленой рыбой, которая очень хорошо подходила к терпко-горьковатому хмельному вкусу ячменного пива. Капитан тоже включился в образовательный процесс. К историко-географическим справкам жреца, он добавлял такую бесценную для юноши, вступающего в жизнь, информацию, как стоимость распутных девок в притонах всех городов, мимо которых они проплывали, с присовокуплением имён хозяев малопочтенных, но столь необходимых молодёжи заведений. Там можно было хорошо кутнуть, а заодно и продать кое-какую добычу, попадающую иногда в руки порядочных, но не брезгующих случаем поживиться людей.
— Ведь каждый из нас не без слабостей, а хорошо пожить хочется, — подмигивал юноше кривоносый наставник, вливая безостановочно в себя кружку за кружкой хмельной напиток.
От него не отставал жрец, Тутуи. Поглощал пива он не меньше, чем капитан, но в то же время не хмелел, а становился только веселее и веселее. Вот он уже запел песенку своим громким, чуть надтреснутым голоском. Песенка была довольно солёного содержания о девчонке, которая никак не может решить, кто из её ухажёров ей больше всего нравится. Она старательно перечисляет все их сильные и слабые мужские стороны, взвешивая на женских, расчётливых весах, с кем же всё-таки связать свою жизнь и создать семью после того, как она вволю повеселится и нагуляется. Жрецу стали подпевать гребцы-простолюдины, не спеша шевелившие длинными вёслами, и два высоких, с широкими плечами кормчих, помирающие от жары и скуки на корме судна. Маневрировать-то почти не надо: плыви, да плыви вниз по течению, знай посматривай, чтобы не напороться на впереди идущее судно каравана.
Рибби попивал горько-терпкий напиток, жевал солёную рыбу и лениво поглядывал по сторонам. Однако вскоре он насторожился. Жрец, как бы между делом, стал задавать вопросы о службе у Пенунхеба, о черчении планов старых усыпальниц, о допросах злоумышленников, грабителей могил, о поручениях от второго жреца Амона, с которыми юноша ехал в Финикию, о его родстве с начальником фиванской городской стражи Меху.
«А этот жирный любитель пива и похабных песенок не так прост, как может показаться с первого взгляда, — Риб-адди внутренне подобрался. — Недаром он затеял эту пирушку».
3
Суда шли вниз по Нилу, только изредка приставая к всё удаляющимся друг от друга берегам. Через пару дней пути они приплыли к городу Коптос[47], расположенному на правом берегу. На его набережной было просто столпотворение.
— А я думал, что только у нас в фиванском порту можно встретить столько купцов и прочего торгового люда, — проговорил Риб-адди, удивлённо вглядываясь в пёструю, разноязыкую толпу, бурлящую рядом с бортом судна, причалившего к набережной.
— И, милый, — похлопал его по плечу снисходительно жрец Тутуи, который пил всю поездку, но не терял при этом не только весёлого настроения, но и памяти, и равновесия. Правда, он стал чаще опираться на плечо юноши с медлительно-невозмутимым видом, поглядывая по сторонам своими маленькими глазками, ставшими мутновато-голубыми, словно отлитыми из непрозрачного стекла. — Отсюда же ведёт прямая дорога к морю, из которого можно проплыть на юг в сказочно богатую страну Пунт, откуда привозят к нам чернокожих рабов, драгоценные камни, золото, слоновую кость, древесину и чудесные благовония. А если повернуть на север, то оттуда можно привезти медь, свинец, бирюзу и золото. Вот поэтому-то так много торгашей в этом городке, а вокруг них и прочего люда, который, как мошкара вокруг быков, кормится ими.
— Это уж точно, — авторитетно подтвердил второй наставник, кривоносый капитан, — здесь самые лучшие, но и самые дорогие девки во всём Египте, самые тонкие вина, но в самых мрачных притонах, где обитают, пожалуй, самые свирепые громилы-разбойники. Именно здесь мне проломили башку ещё в молодости, — показал широкий шрам на бритой голове покоритель морей. — Так что лучше туда не соваться, — показал он загорелой, волосатой ручищей на квадратные глинобитные домишки, облепившие всё пространство за портом.
— Где много золота, там ещё больше порока, — глубокомысленно заявил Тутуи и приказал своему слуге вместе с матросами сбегать в город и купить несколько кувшинов свежего пива. — Только из каждого хлебните на пробу, а то ещё, чего доброго, подсунут прокисшего, это станет с торгашей-мошенников.
— Но только по одному глотку хлебайте, — добавил мудрый капитан. — Я знаю своих матросиков, им только дай волю, так половина кувшинов исчезнет в их бездонных утробах.
Ещё через три дня неспешного плавания караван, пополняющийся в каждом провинции хлебом, новобранцами и пивом, прибыл в город Абидос[48]. Именно отсюда были родом фараоны первых династий — объединившие Египет почти две тысячи лет назад. Ещё этот город был центром почитания Осириса, умирающего и воскресающего бога. Египтяне верили, что именно здесь похоронена его голова и почитали за великую честь покоиться после смерти в этом святом месте. Риб-адди долго бродил по просторной котловине рядом с городскими стенами, где было несметное количество старых, покрытых вековой пылью усыпальниц и покосившихся от времени каменных плит с множеством любопытных надписей.
В одной старинной гробнице то ли фараона, то ли номарха, правителя отдельной области, с просторным храмом, высеченным в скале, Риб-адди прочитал над входом надпись, которая заставила его задуматься.
«Тела стариков уходят на западный берег со времён богов, и молодое поколение занимает их место. До тех пор, пока Ра[49] будет восходить на востоке, а Атум[50] заходить на западе, мужчины будут оплодотворять, женщины — зачинать и носы дышать. Но всякий, кто однажды рождён, вернётся на своё место в усыпальнице», — гласили философские размышления мудреца древности.
Юноша с тяжёлым чувством вошёл под низкие своды пещерного, заупокойного храма. В пробитое в потолке окошко, напоминающее колодец, падал золотистый столп света. Под ногами хрустела осыпавшаяся штукатурка, черепки, сухой помёт летучих мышей. Мириады пылинок, вспорхнувших из-под сандалий, заблистали в лучах солнца, фантастически прекрасные на фоне глубоких теней, в которые была погружена почти вся зала храма. На некоторых, скупо освещённых стенах можно было различить древние полустёртые временем надписи, обычные в таких местах. Они повествовали о погребальном культе и загробных представлениях египтян. К ним со временем присоединились более поздние, наскоро выцарапанные или торопливо набросанные тушью или охрой любопытными, посетившими достопримечательность сто лет или месяц назад. Разве разберёшь? Дождей здесь не видали отродясь, лето от зимы почти ничем не отличалось. Только разливы Нила возвещали, что вот ещё один год прошёл!
— «Здесь была Фикера, вдова писца Имхотепа, — гласила криво и бесцеремонно нацарапанная скоропись, прямо поверх древних иероглифов, — она молилась о покойнике, великом мудреце и маге Сахни и просит его излечить её от женских болезней. Здесь красиво, правда, страшновато», — добавила впечатлительная женщина.
«Никакой мудрец и маг Сахни здесь не покоится, — гласила другая надпись, выведенная небрежно тушью, — всё это просто глупые сплетни, можете поверить писцу Каперу. Это усыпальница фараона Униса. И храм этот я нашёл таким прекрасным, что он воистину подобен небесам!»
«Аменемхет, писец с искусными пальцами, которому нет равных во всём Абидосе, посетил эту древнюю гробницу, — скромно написал яркой охрой на стене рядом третий посетитель, — и увидел, что здесь рядом с достойными древними поучениями смеют писать, как курица лапой, какая-то глупая баба и неуч, величающий себя писцом, с такими ошибками, что просто диву даёшься, как же решаются эти жалкие людишки марать священные стены?! До чего же мы дожили!»
Риб-адди рассмеялся. Как везде и всегда в жизни, мудрость соседствовала с глупостью даже в городе мёртвых. Юноша, постукивая посохом по каменному полу, вышел на свет божий из храма и вдохнул горячий сухой воздух, дующий из пустыни. Неподалёку он увидел ещё несколько любопытных посетителей, прогуливающихся среди могильных плит и читающих разные надписи.
А рядом разворачивалась обычная для этих мест сцена. Перед входом недавно построенной гробницы остановился катафалк, который тащили две пёстрые коровы. Саркофага в форме мумии почти не видно было на сооружении, состоящем из деревянных раздвижных щитов и рамок, занавешенных вышитыми тканями и кожей, и покоящемся на деревянной ладье со статуями Исиды и Нефтис[51] с обеих сторон. Сама же ладья стояла на санях с длинными полозьями, которые громко скрипели, когда коровы не спеша тащили их по песку и мелким камням. С громкими завываниями родственники и слуги покойника сняли расписанный деревянный саркофаг в форме запелёнатой мумии с хорошо прорисованной головой умершего и поставили его на деревянные ноги, словно покойный ожил на короткий срок и решил перед вечным покоем в гробнице хорошенько оглядеться вокруг.
Момент расставания приближался. Скорбь присутствующих достигла предела. Пожилая, солидного вида женщина в чёрном парике, белом платье и чёрными усиками над верхней губой, всплеснув короткими, полными руками начала причитанья, ритмично ударяя ладонями себя по голове, стараясь при этом не повредить своего нового, украшенного серебряными украшениями и бирюзой пышного парика:
— Я жена твоя, Микритра, о великий, не оставляй меня. Неужели ты хочешь, чтобы я от тебя удалилась? Если я уйду, то кто останется с тобой? А ведь ты так любил пошутить. Теперь же ты молчишь, не говоришь со мной!
Матроне вторили хором молодые и старые женщины, в которых по их изящным театральным жестам и пронзительным, берущим за душу крикам можно было сразу узнать профессиональных плакальщиц:
— Горе, о, горе! — восклицали женщины, и крупные слёзы катились по их щекам, на зависть жене покойного. — Плачьте все, плачьте не переставая! Добрый пастырь ушёл в страну вечности... Ты, кто так любил шевелить ногами, чтобы ходить, теперь пленён, запелёнут, связан. Ты печально спишь в погребальных пеленах!
Плакальщицы били себя в тощие груди и посыпали песком видавшие виды парики. Они усердно отрабатывали серебряные слитки, а также домашнюю утварь из дома покойного, которыми были оплачены их услуги. Женщины заодно оценивали опытным взглядом мебель, которую притащили, отдуваясь, отставшие от катафалка слуги, и прочие предметы обихода, необходимые усопшим в их загробной жизни. Покойник был состоятелен, но вдова скуповата. И мебель и прочие вещи были не новые.
Наконец саркофаг опустили в гробницу: положили в каменный прямоугольный ящик и закрыли тяжёлой крышкой. Рядом расставили погребальную утварь. Главное было, не забыть то, что прежде всего понадобится покойному: от румяных, только что испечённых булочек и трости для прогулок до деревянной колесницы, разобранной и аккуратно сложенной в углу. Но вот, наконец, в подземной усыпальнице всё было расставлено по местам и жрец с помощниками удалился. Пёстрые коровы утащили визгливо скрипящие по песку и мелким камням сани с ладьёй и катафалком. Судя по тому как жрец подгонял слугу, ведшего неторопливых коров, им предстояло привезти сюда ещё одну мумию. Равнодушный, худой каменщик замуровал вход в усыпальницу, получил свою плату и ушёл, не спеша переставляя худые, чёрные от загара со вздувшимися венами ноги. Однако родственники и друзья, которые по такой жаре провожали покойного, не спешили расходиться. Хорошо известно, что скорбь и волнения пробуждают аппетит. Поэтому все собрались в лёгкой беседке, выстроенной здесь как раз для этого случая. Началась тризна под мелодичные звуки слепого арфиста, восхваляющего покойного и его любящих и щедрых родственников.
Риб-адди улыбнулся, проходя мимо, нигде не едят и не пьют с таким аппетитом, как на поминках. «Радуйся жизни, пока живёшь!» Эта мысль жила в головах тех, кто провожал мумию к месту её вечного успокоения.
Юноша не успел пройти и сотни метров, как столкнулся с шумной и весёлой толпой, которая уже проводила другого покойного и теперь после тризны возвращалась в город. С Риб-адди поравнялся ничем не примечательный мужчина средних лет, одетый в синюю рубашку с короткими рукавами и белую гофрированную юбку, излюбленный наряд писцов средней руки.
— Ученик бога Тота[52], что более вечно, чем пирамиды или памятные стелы на западном берегу? — обратился вдруг он к юноше.
— Умные мысли, записанные писцом и переданные на папирусе следующим поколениям, — ответил, вздрогнув от неожиданности, Рибби свою часть пароля, с которым должен был к нему обратиться связной от дяди Меху, главы стражников города Фив.
Они отошли в сторонку с главной аллеи некрополя и укрылись в тени под колоннами входа в роскошную усыпальницу. Вокруг было тихо и безлюдно. Только слышны были затихающие в отдалении шаги захмелевшей компании.
— Я думал, дядя свяжется со мной только в Финикии, — проговорил юноша. — Что-то случилось?
— Да, пропал особо доверенный писец, который, кстати, написал по поручению Меху те письма, что вы везёте, — мрачно ответил мужчина, вытирая пот со лба. — Вероятно, нашим врагам известно их содержание. Но им не известно, с кем они посланы.
— Но Пенунхеб не глуп! — воскликнул Риб-адди. — На кого же, как не на меня, падут его подозрения? Я ведь родственник Меху.
— Не забывайте, что на одном с вами судне находятся сыновья вашего дяди со слугами, а на соседнем — их конюхи и колесничие. Так что задачка у шпионов Пенунхеба непростая: вычислить, кто же везёт злополучные письма с его смертным приговором фараону.
— Меня уже пытал один жрец, его зовут Тутуи. Представляется этаким беззаботным пьяницей, а сам задаёт между прочим каверзные вопросики.
— Я знаю эту старую лису. Будьте с ним предельно осторожны. Ему по голубиной почте, конечно, передали сюда в Абидос, что он должен найти эти злополучные письма. Надо перепрятать свитки. Но куда? В крайнем случае отдадите их мне. Правда, мы уже осуществили кое-что. Подбросили копию письма визирю Рамосу в вещи слуги младшего сына Меху, Кемвеса.
— Но ведь они убьют его, как только найдут письмо?! — воскликнул Риб-адди.
— Ну, что ж тут поделаешь? — улыбнулся, глядя на юношу, агент главного стражника Фив, переходя на «ты». — Нужно отвести от тебя подозрение в сотрудничестве с нами. Ты же играешь в шашки и хорошо знаешь, что частенько приходится пожертвовать фигурой для того, чтобы в конечном итоге обыграть противника.
— Но это же живой человек, а не какая-нибудь шашка.
— О, Амон, — опять улыбнулся мужчина, — как ты ещё наивен! Но ничего, ещё успеешь привыкнуть к нашему делу. Я, когда начинал, тоже был таким же желторотым. Сейчас тебе нужно не сокрушаться, что какого-то слугу прикончат жрецы, а думать, что делать с письмами. Оставлять их при себе нельзя.
— У меня есть идея! — прошептал Риб-адди. — Нужно купить кувшин с пивом, и на его дно поместить заваренный смолой пакет с письмами. Кувшин изнутри покрыт чёрной поливой, и никто и не заметит, что там что-то есть. А когда мы приедем в Финикию, я его разобью и возьму письма.
— Молодец, хитро придумано, — ухмыльнулся посланник, — у тебя, сынок, голова работает, что надо. Тебе нужно переходить служить к нам в стражу. Но на всякий случай вот тебе золото, — мужчина передал юноше объёмистый кожаный мешочек. — Это передаёт тебе дядя Меху. Если тебе понадобится скрыться, то беги, не задумываясь, почувствовав опасность. Потом найми какое-нибудь торговое судно и плыви отдельно от каравана в Финикию. Меху передаёт, что жизнь его и всего его семейства зависит теперь от тебя. Ты должен обязательно, любой ценой довезти письма Рамосу и фараону, да будет он жить вечно. Пойдём, устроим этот трюк с кувшином.
Ленивой походкой уставших зевак, не спеша, чтобы не привлекать к себе чужого внимания, они двинулись по пыльной дороге к городу. Мужчина шёл впереди метров на сто, а сзади с праздным видом беззаботно шагал Риб-адди, помахивая своим посохом. Пока дошли до городских стен, навстречу успела попасться очередная длинная похоронная процессия.
— Да, хорошенькое мне напоминание: радуйся жизни, пока живёшь! — бормотал юноша себе под нос, проходя мимо скрипящих саней с погребальной ладьёй, на которой лежал деревянный катафалк в форме мумии, и вступая под своды башни, куда вели широко распахнутые городские ворота. У него было такое ощущение, что над ним кто-то занёс боевой топор, который в любую минуту может опуститься на его голову.
4
Вскоре Риб-адди, беззаботно улыбаясь, взошёл на борт своего судна, за ним слуги принесли большой красный кувшин с пивом. Юношу как старого друга встретили Тутуи и капитан Нахр. Оба уже по привычке, как только судно отчалило от набережной Абидоса, уселись на передней площадке на носу, где было попрохладней, и начали обычные пивные возлияния, сопровождаемые наставительными разговорами со своим младшим спутником. Но вскоре после начала пирушки жрец Тутуи извинился перед собутыльниками и нетвёрдой походкой направился на корму. Через короткое время после того, как он ушёл, к капитану Нахру подошёл матрос весь в шрамах на светло-коричневом теле и с большой медной серьгой в ухе, и, наклонившись к уху своего командира, он что-то прошептал. Капитан подался всем корпусом к юноше и захрипел, шептать сорванным громогласными командами голосом он не мог:
— Тутуи пошёл твои вещи обыскивать. Сегодня со своими слугами он у всех пассажиров вещи переворачивал, как только они в город ушли, и у сыновей Меху, и у их слуг, чего-то искал, червь Амона. А сейчас этот жирный боров прощупывает твой парик и ту одежду, в которой ты на берег сходил. В чём он вас подозревает? Если что — я тебе могу помочь. Следующий город, где мы остановимся, — это Сиут[53]. Я там тебе дам такой адресочек, что если ты туда махнёшь с корабля, никакая даже самая упитанная свинья из жрецов вовек не разыщет.
— Спасибо, Нахр, за доброе слово и помощь, которую ты мне готов предоставить, — поблагодарил вежливо Риб-адди. — Но мне не страшны все эти жреческие происки. Моя совесть чиста перед моим повелителем Пенунхебом. Пускай этот пьяница удовлетворит своё любопытство, всё равно ничего он не найдёт.
— Судя по твоей смышлёной физиономии, ты, Рибби, наверное, давно перепрятал то, что ищет жирномордый, в надёжное место, — рассмеялся капитан. — Но я в чужие дела не вмешиваюсь. Просто не люблю жрецов, которые суют свои носы туда, куда их никто не приглашал. А мне ты нравишься, парень! — Нахр хлопнул своей широкой, загрубелой ладонью по плечу юноши и поднял глиняную кружку, полную свежего пива. — Давай-ка споем славную морскую песенку.
Над серо-зеленоватой гладью Нила полетели слова старинной матросской песни. Вскоре гребцы, а потом и вся команда подпевала своему командиру. Солнце медленно садилось за кромку западных гор. Заросли папируса у берегов, островки пальм и тамарисков посреди полей, редкие хижины поселян — зарозовели, а потом покрылись багряным отсветом зари. Вскоре вернулся недовольный Тутуи и подсел к кувшину. Он и не подозревал, как близко находится то, что с таким рвением искал.
Этой ночью Риб-адди спал очень чутко. Рядом с ним в палатке, разбитой на корме, храпел жрец. Вдруг юноша услышал, как Тутуи прекратил свой однообразный храп и тихо встал со своего ложа. Притворившись спящим, Риб-адди мирно посапывал. Жрец накинул на жирное тело белую тунику и, осторожно ступая босыми ногами по деревянной палубе, пошёл к мачте, которая возвышалась в середине судна, покачивающегося на мелких речных волнах. Два троса с якорями был натянуты, как струны. Течение реки пыталось унести караван дальше по течению. Казалось, что корабли также спят, как и утомившиеся за долгий жаркий день люди, лениво покачиваясь на воде, волнуемой напором воды. Караван отдыхал в виду правого берега, заросшего шелестящими на ночном ветерке полусухими стеблями папируса. В фиолетовом небе горели крупные звёзды. Над мачтой изредка бесшумно проносились чёрные тени летучих мышей. Около борта слышно было, как плескались крокодилы, привлечённые аппетитными для них запахами человеческой, лошадиной и бычьей плоти.
Риб-адди бесшумно крался за жрецом, скрываясь в тени борта. А Тутуи тем временем подошёл к мачте, где среди слуг, спавших вперемежку с матросами прямо на деревянной просмолённой палубе, разыскал возничего Кемвеса и растолкал его. Удивлённый юноша уставился ничего не понимающими спросонья глазами на физиономию жреца, склонившегося над ним.
— Вставай, Росис, нам надо поговорить, — прошептал Тутуи. — Да тише, а то всех перебудишь.
Они вдвоём тихонько отошли от мачты к самому борту.
— Тебе дал это письмо Меху, твой господин, чтобы ты передал его визирю Рамосу, когда мы приплывём в Финикию? — спросил шёпотом жрец юношу, который, ёжась от прохладного ночного ветерка, смотрел удивлённо на свиток папируса, который держал перед ним Тутуи.
— О чём это вы, уважаемый? — почтительно поклонился Росис, зевнув. — Никаких писем мне мой хозяин не передавал. — Я ведь маленький человек. Моё дело править лошадьми на колеснице. Я знать не знаю ни о каких письмах.
— Зачем ты мне врёшь, Росис? — чуть повысил голос жрец. — Этот свиток мы нашли в твоих вещах. Признавайся. Ничего страшного в этом нет. Мы просто хотели бы знать: не передавал ли чего-либо Меху тебе устно для Рамоса? А, может быть, у тебя есть и второе письмо для того, кто выше положением?
— Да ничего мне мой господин не передавал, а если бы и передал, то разве стал бы я рассказывать об этом вам. Я хоть и уважаю жрецов Амона, но служу начальнику стражи города Фив, досточтимому Меху, и, думаю, не дело жрецов совать свой нос в его дела, — Росис проснулся окончательно и возмутился нахальному допросу.
— Так, значит, ничего тебе больше ни устно, ни письменно не передавали? — настойчиво повторил Тутуи.
— Не ваше это дело уважаемый, — юноша резко повернулся, чтобы идти назад.
В этот момент в руках у жреца в лунном свете блеснуло широкое лезвие, которым он брился каждое утро. Тутуи схватил юношу за короткие курчавые волосы, закинул его голову назад и полоснул лезвием по выступившему кадыку. Раздался судорожный хрип. В следующее мгновение жрец уже спихнул в тёмную воду через низкий борт зарезанного. Раздался глухой всплеск, затем вода забурлила. Крокодилы ринулись на неожиданно подвернувшуюся им добычу, и вновь наступила тишина. Жрец воровато оглянулся на мачту, но никто из спавших под ней даже не пошевельнулся. Тутуи старательно вытер окровавленную бритву о канат, свисавший с мачты, потом убрал её под тунику, посмотрел на уже начинавшую светлеть полоску неба над горами на востоке, зевнул и, неслышно ступая босиком по шероховатой, прохладной, влажной от утренней росы палубе, двинулся к своей палатке на корме. Риб-адди молнией метнулся назад. Он плюхнулся на свой матрас, но никак не мог заставить себя ровно сопеть. Его бил холодный озноб. В палатку, наклонясь, залез жрец.
— Что-то пить хочется, — потягиваясь, проговорил юноша. — У нас поблизости воды нету?
— Да ты пивка хлебни, кажись, в кувшине твоём ещё чего-то булькает, — проговорил Тутуи и разлил в кружки остатки пива.
Риб-адди, стараясь не стучать зубами о глиняный край, судорожно промочил пересохшее горло.
— Эх, молодо-зелено, — проворчал насмешливо жрец, допив свою кружку и вытирая тыльной стороной руки мокрые губы, — выпили-то всего пару кувшинчиков, а он уже похмельем мучается. Ничего, сынок, привыкнешь. К концу нашей поездки мужчиной станешь, даже бочка вина тебя с ног не свалит, не то что какое-то жалкое пиво. Самое главное — бери пример со старого Тутуи и всё будет отлично. Держись меня, я тебя в люди выведу, попугайчик ты мой неоперившийся, — с насмешкой в голосе проговорил жрец. Вскоре он уже похрапывал на мягко покачивающемся под ним матрасе.
Риб-адди не верил ни ушам, ни глазам.
— О, Амон великий, — вопрошал сам себя поражённый юноша, — возможно ли такое на свете? Этот старик только что на моих глазах недрогнувшей рукой зарезал как поросёнка человека, столкнул его на съеденье крокодилам, а потом, зевая, побрёл досыпать ночь. При этом он ещё заботится о своём младшем товарище. Неужели везде под добродушной, порядочной, человеческой личиной таится порок и злодеяние? А если письма нашли бы у меня, то я с перерезанным горлом полетел бы в реку, и именно меня бы сейчас дожирали крокодилы. О боже, как страшно жить!
Взрослая жизнь ему теперь уже совсем не нравилась. Он отдал бы всё на свете, чтобы вновь оказаться дома, беззаботно посапывать на своём плоском полосатом матрасике на крыше материнского домика, а потом утром радостно вскочить и спуститься во двор, где уже пекут хлеб и ласковой улыбкой встречают его все домашние.
— О, как же я был тогда счастлив, — шептал молодой человек, только сейчас начавший ценить тепло родного очага.