Здесь в воронке большой мы сидели вдвоем,
Месяц плыл золотой, все дымилось кругом…
— Ага! Ну, теперь и я могу продолжить! — радостно заявляет Семзенис. — Посреди этой умилительной сцены появляется группа осторожных во главе с замкомзводом. Бэк-вокалом на тот же мотив они напевают:
Вот услышит комбат, надает звездюлей,
И приснится звездец ратной славе моей…
Всеобщее ржание.
— Тут им приятным прокуренным тенором отвечает Жорж. Он, как всегда, оптимистичен и жизнерадостен:
Х…ли нам, кабанам, все равно подыхать,
Не мешайте мулей с собой к дьяволу взять!
— И в этот момент в глубине помоста вырисовывается некая малорослая, но решительная фигура. Она что-то напоминает… Нечто среднее между обликом грозного воина СС и красным латышским стрелком из дивизии Вацетиса.
— Да это Витовт!
— Ну, конечно! Включаются всякие примочки, чтобы по залу пошел холодный ветер и пол дрогнул, как от поступи настоящего солдата. И когда у всех волосы на спине и ногах встают дыбом, он начинает свою партию:
Сьерж, рассказ йасен твой, но напрасно ты рьок,
Йа вчьера тех мульей за углом подстерьог.
Польюбуйся пойди ты добычьей мойей,
Спьят они без голов в свьятой русской землье…
(Общий тихий стон и визг.)
…Забирай пулемьот и владьей ты им сам,
Я померлых мульей тьебе даром отдам!
— Наши герои тут подскакивают и с криками «Безобразие! Вот почему здесь так воняет! Какая гадость!» поспешно удаляются. Сон командира спасен. Занавес закрывается. Декорации спешно меняют для следующей сцены: раздосадованные неудачей милитаристы пьют горькую и вырабатывают новый агрессивный план.
— А я, значит, все это время сплю? Люблю такие роли! Солдат спит — служба идет! — Али-Паша доволен, что его не зацепило потоком остроумия. — Но, получается, — расправив плечи, он кидает по сторонам орлиный взор, что наши боевые друзья бросили позиции всего лишь из-за вони! Эту концовку надо как-то сгладить!
— Эй, глядите, минометчики идут!
— Вот это и есть концовка! Как только Серж и Жорж скрываются за кулисами, раздается хлопок, свист, а затем посередине сцены в клубах пыли падает минометчик. У себя в батарее он спьяну заснул прямо на трубе заряженного миномета. При самопроизвольном выстреле его цапнуло стабилизатором за шкирку и выбросило в пехоту. На заднем плане раздаются истошные крики ужаса разбегающихся гопников. Они думают, что это особый боеприпас замедленного действия.
— И это будет смотреться правдоподобно?
— Почему нет? Как они стреляют, один-два выстрела в день, заснуть немудрено.
— А дальше что делает?
— Ничего. Лежит и притворяется мертвым. Что еще могут сделать наши минометчики, оказавшись перед лицом врага на передовой?
— Эй, мужланы, кто это нас там хает?!
— Сам заткнись! Идите, повышайте темп стрельбы!
— Говнюки неблагодарные!
— По морде хочешь? — без перехода фамильярно предлагает Достоевский.
— Гуменюк, к ведру! Твоя очередь! — Рыкает взводный.
А потом и Сержу, несмотря на гнуснейшие вопли, тоже пришлось окропиться. Взводный проявил твердость.
Хорошо провели времечко. Уже под сумерки освежившиеся Серж и Али-Паша обнаруживают меня в штаб-квартире с книгой в руках.
— Чего глаза ломаешь, профессор?!
— Все пытаюсь понять, как мы дошли до жизни такой, что воевать толком не можем.
— Ни черта в этой макулатуре об этом не написано! Смотришь в книгу — видишь фигу! Это я тебе, профессор, доподлинно говорю. Такие же, как ты, брехуны писали, — заявляет комод-два.
Он валится на кушетку курить. Взводный мостится отдыхать по другую сторону комнаты.
— Нет, Серж, написано. Не с этой целью, конечно, писали, но вышло так, что даже тебе будет понятно. Шикарная прямо книжка. Хочешь, прочту?
— Ну, читай, пока не сплю.
Открываю запомнившиеся страницы и оглашаю:
«Для усвоения советского военного искусства в Великой Отечественной войне требуется глубокое знание решений, съездов и конференций Коммунистической партии Советского Союза, трудов В.И. Ленина и И.В. Сталина, в которых освещаются вопросы, относящиеся к военной науке, а также Тезисов ЦК КПСС «Пятьдесят лет Коммунистической партии Советского Союза».
Серж разворачивает жало к Али-Паше.
— Ты в своем училище тоже так усваивал?
— Нет, слава богу.
— Вот вам еще:
«Оперативные замыслы… любого советского военачальника разрабатывались на основе марксистско-ленинской теории о войне и армии. Несмотря на трудности фронтовой жизни и огромную занятость, Н.Ф. Ватутин неоднократно обращался к трудам Маркса, Энгельса, Ленина, а также к произведениям видных советских военных теоретиков».
— Вот тупость!
— С какой стороны посмотреть. Меняем здесь «Н.Ф. Ватутин» на «Ш.Ф. Кицак» и получаем правдивое на сегодняшний день высказывание, как я понимаю.
— Замок прав, — говорит Али-Паша. — Вот так все это дерьмо и получилось. И переворачивается на другой бок. Беру еще одну книгу.
— А вот вам другая басня:
«Изучая события 1812 года, мы уже говорили о мастерском ведении Кутузовым сражения под Бородином, о его твердом намерении оставить Москву, принятом на военном совете в Филях, и о неуклонном следовании избранной тактике обороны — уклонении по возможности от боя и изматывании противника нападениями на тыл партизанами при содействии голода. Подобное решение и подобный образ действий мог провести в жизнь только избранник народа Михаил Илларионович Кутузов, на которого народ возлагал свои надежды, считая только его одного способным спасти Россию».
— Что-то я не понимаю. Чего ты в историю полез, профессор?
— Ну и дурак! Это он о постоянном уклонении от боя и об организации голода. Мда-а… Воистину великое военное искусство…
— Так точно, командир! Видите, как велики наши стратеги? Чтобы быть подлинно народным полководцем, от врага надо бегать, города сдавать и народ голодом морить. Тот, кто быстро выиграл сражение и сберег при этом людей, тот народным полководцем в нашей стране, безусловно, считаться не может. Но уморите миллион-другой, разбейте несколько своих городов, бегите на тысячу верст от границы — и вы уже народный избранник!
— Это какой еще коммуняка безмозглый написал?
— Это, Серж, не коммуняка. Это милые тебе монархисты. Генерал от инфантерии Н.П. Михневич.
— Быть не может!
— Может. Что красные, что белые, двести лет одно только худшее на щит поднимали. Не веришь? Читай сам.
— Да пошел ты… На хрена оно мне надо? — бурчит комод-два, отворачиваясь к стенке.
А за окном уже темнеет. Еще один день прошел.
78
Двадцать второе июля началось как обычный, спокойный день. Но ему было не суждено закончиться тихо. В Москве под эгидой президента России Ельцина стороны подписывали окончательный мирный протокол. Прорумынским кругам в Молдове срочно требовались новые аргументы. У националов была привычка наносить удары не с утра, а под вечер. Наверное, потому, что в тираспольских органах и штабах была другая плохая привычка — изображать продолжающееся течение мирной жизни и вечером расходиться спать. На этот раз наци ударили по Гыске. Информация об этом, как водится, к нам запоздала. Гыскинский отряд самообороны был разбит, и к полуночи окрыленные своим успехом группы победителей появились в Бендерах, у ГОПа. О перемирии, действовавшем между нами и ротой ОПОНа, гопникам, разумеется, было известно, и они давно обдумывали, как его сорвать. Поэтому командир ОПОНа с Кавриаго о накоплении непримиримых в ГОПе и их планах продолжить погром ничего не узнал.
После полуночи к опоновской пятиэтажке вышла обычная разведка узнать обстановку и прощупать ничейные кварталы. И это были мы. Я с Витовтом, Крава, Сырбу да Федя с Гуменюком. У дома по улице Кавриаго, 6, переговорили. Вместе с провожатыми из ОПОНа прошли обычный маршрут — параллельно улице Дзержинского. Затем повернули на зигзаг в сторону наших позиций, а провожатые пошли к себе. Через согласованный с ОПОНом перекресток мы уходим назад. Это «договоренный», самый широкий и открытый из всех находящихся на ничьей земле перекрестков. Через него регулярно ходили наши и молдавские разведгруппы. Потому что на нем всех видно. Им видно, что приднестровцы пошли домой и все спокойно. Когда их группа идет, мы тоже знаем, что они без происшествий уходят.
Переходим улицу. Головным дозором идут Гуменюк и Кацап. Выдержав интервал, Семзенис и я. И уже за нами прикрывающая пара — Кравченко с гранатометом и Ваня Сырбу. Оглядываюсь. Вот они, миновали проезжую часть и приметную воронку на ней. Останавливаюсь подождать. И тут по улице справа вылетает бэтээр и с ходу открывает огонь из башенного пулемета и бойниц. Вместо страха молниеносное какое-то горькое чувство. На открытом пространстве это — смерть. Тридцать метров до укрытий вдоль голой стены мы не добежим. И так становится за себя обидно, что невозможно это словами передать. Но там, еще ближе к этому проклятому бэтээру — Крава и Ваня. Срываю с плеча автомат. Глаза прикованы к врагу. И перед бэтээром падает на колено щуплая фигурка с «журавлем» на плече. Крава! На миг загораживает его от меня убегающий Ваня. Выстрел! Рвется граната. Попал! Молодец, солнышко, попал!!! И одновременно, посреди радостного вздоха, бьет в лицо и грудь что-то твердое и липкое. Я убит?! Нет! Падает передо мной Ваня. Его спина разорвана, в ней будто зияет кратер. Это кусками его тела ударило меня в грудь и лицо. Он убит последними выстрелами башенного пулемета. Успев сделать свое страшное дело, тот замолк, и ствол его повернулся вниз и в сторону.
Проскочивший перекресток бэтээр стал. Слева из-за моей спины в его борт упираются светящиеся трассы. Открываются задние люки, и на землю соскакивают серые сгорбившиеся фигуры, брызжущие такими же трассерами в разные стороны. У меня на лице, на губах кровь. Во рту вкус крови. Чужой крови. Глаз хватает, что рядом с воронкой неловко лежит Крава. Вспыхивает ярость.