И тут актеры испуганно пятятся от занавеса — в зале раздается грохот, как будто там что-то реально взорвалось. Почти выстрел эскадры… Шквал аплодисментов. Настоящая буря, которая неистовствует, не снижает ни на децибел своего шума тысяч рукоплесканий. Идут минуты… Сколько их прошло? Пять? Десять? Это, казалось, продолжалось почти полчаса — и вдруг все так же неожиданно, как по мановению волшебной палочки, смолкло. Да, мановение было — чуть-чуть приподнятая рука, остановившая эту бурю…
Начался спектакль. Вот и первый выход Раневской. Она уверенно выходит, она смотрит в зал, смотрит уже чисто профессионально, по сценарию, приложив руку козырьком ко лбу — и вдруг встречается взглядом со Сталиным. Еще успевает перевести взгляд на его соседку. Она видит небольшую девочку, немного испуганную, рыженькую, с большими живыми глазами. Светлана, дочь Сталина…
А потом ее взгляд невидимым магнитом приковывается к лицу Сталина. Вот он, вождь…
Раневская должна уже начать… Ее нельзя, как это бывало в иных сценах, подстегнуть, поторопить репликой другого героя, как правило, импровизированной. И уже просто приблизившись к ней, ее партнер отчаянно шепчет: очнись! Что с тобой?! Спектакль!
Раневская очнулась. И она играла. Хотя как она играла, она не вспомнила потом и сама. Но говорили, что все прошло великолепно.
А закупленные литавры и барабаны шарахали так, что зрители вздрагивали в зале от этих «залпов погибающей эскадры». И особенно вздрагивала, вжималась в кресло маленькая рыжеволосая девочка Светлана.
Спектакль шел своим чередом, актеры играли на каком-то нервном пределе своих сил. Все видели: спектакль получается, идет ровно и так, как нужно — с патетикой, революционным духом.
Но после последней фразы актера и последней музыкальной ноты в зале вдруг наступила гнетущая тишина. Я не могу сказать, с чем можно сравнить подобное состояние зала для актера. Наверное, то же чувствует человек перед вынесением приговора: расстрел или оправдание. И от этого томительная пауза кажется бесконечно долгой.
В полной, почти звенящей тишине огромного кремлевского зала раздались негромкие, но уверенные хлопки — это лениво хлопал в свои иссохшие ладоши сам Сталин.
И вот тогда взметнулась буря рукоплесканий. Она неистовствовала, казалось, сейчас раздадутся такие желанные крики «Браво!», но Сталин поднялся со своего кресла и повернулся спиной к сцене.
И мгновенно наступила тишина, будто все сразу и везде выключили. Только хлопанье спинок кресел, шуршание одежды и топот ног.
Все — от режиссера до работников сцены поняли, что Сталин остался недоволен. Но чем??? Через самое короткое время за кулисы передадут брошенную Сталиным реплику: «Слишком громко».
Дополнительно закупленные литавры загубили мечты об орденах. Ни о каком награждении не могло быть и речи — Сам остался недоволен. Уже не наград ждали — наказаний.
Но чудом обошлось: никто, в том числе и режиссер Завадский, не пострадал, никому не было приписано враждебной деятельности, целью которой было бы оглушить партийное руководство и делегатов съезда.
Почему же застыла в начале спектакля Фаина Раневская? Что случилось с этой актрисой, которая во главу угла всегда ставила именно сцену, а не зал? Как так получилось, что возникший перед ней образ вождя большевиков практически лишил ее самообладания?
Все, знавшие об этом эпизоде жизни Фаины Раневской, или обходили его вскользь, или говорили о том, что та атмосфера, которую создало большевистское правительство, была поистине заразной. Образ Сталина, как полубога, был вырисован и слеплен сотнями кинолент, тысячами публикаций, несмолкающими речами. Всеобщее ликование при его виде наполовину, а то и на две трети было настоящим: увидеть живого Сталина — это как увидеть настоящее чудо. (Здесь бы нужно сказать чуть иначе: увидеть и не умереть.) Люди видели перед собой воистину самого могущественного человека, который одним движением своей брови решал судьбы людей и стран.
Раневская, безусловно, понимала это. И ей, женщине, так остро чувствующей настроение людей, улавливающей все нюансы оттенков человеческого поведения, увидеть Сталина вот в такой обстановке всеобщего поклонения было чем-то особенным, необыкновенным. Могла она растеряться в этом случае? Могла.
Но, уверен, не это было главным.
Раневская в те годы прекрасно видела и понимала уже, что на самом деле происходит в некогда великой России. Она понимала, что вся страна стала одним огромным театром. И его главным режиссером был он — Сталин.
Раневская видела перед собой гениальнейшего, величайшего на то время режиссера, заставившего играть в непостижимым для разума простого человека спектакле всю страну. Режиссера, искусно распределявшего роли, умевшего держать тысячи и миллионы комбинаций в своей голове, вовремя убирать одних и вводить новых героев, мгновенно менять декорации, рассчитывающего новые ходы с непостижимой логикой.
Вот кого еще увидела Фаина Раневская в Сталине. В то время и после него она была очень далека от политики, но сама жизнь в Стране Советов была ей близка и понятна как актрисе — это был вечный спектакль, в котором каждый играл свою роль.
Поэтому-то и случилось то, что случилось на том самом спектакле. Раневская не могла не задержать взгляда на лице Сталина, не могла не взглянуть в его глаза, не могла не растеряться.
При всем при этом подчеркнем еще раз, что свою роль Раневская отыграла так же прекрасно, как играла всегда…
Заметим, это был единственный, первый и последний случай с Фаиной Георгиевной, когда она бы терялась от присутствия того или иного человека в зале. Придет время — у нее еще будут встречи практически со всеми сильными мира того, но больше никогда она не станет теряться, робеть. А уж с разными министрами Раневская позволяла себе разговаривать на равных. Мне кажется, по той простой причине, что Сталин все же был не просто величайшим режиссером того времени, но и первым. Такое нужно было запомнить.
Глава 3Ее главный спектакль в жизни
1. «Иногда я боюсь этой роли — вдруг я не смогу ее сыграть»
То, с каким внутренним напряжением, с какой самоотдачей работала Фаина Раневская над самой, казалось бы, малозначимой ролью, может навести на мысль о том, что каждую роль она любила, каждый спектакль был для нее хорош.
Это не так. Некоторые свои роли Фаина Раневская истинно не любила. Например, спекулянтку из «Шторма». Некоторые спектакли — презирала. Например, «Дядюшкин сон». Некоторые фильмы, в которых она снималась, вовсе ненавидела. Вспомните хотя бы фильм «У них есть Родина», о котором я уже упоминал в первой части книги.
Любимая роль актера — это вовсе и не та, которая принесла ему славу, успех, сыграв которую, он проснулся знаменитым. Вовсе нет. Любимая — это та, которая всего тебе ближе. Это когда начинаешь настолько понимать создаваемый тобою же образ, что буквально материализуешь его. Любимый спектакль — не тот, который собирал аншлаги, о котором говорит вся Москва. Любимый спектакль тот, где актер показал все, на что он способен, где каждый выход на сцену не был повторением вчерашнего, где с каждой новой постановкой открывал в создаваемом образе новые грани, накладывал новые штрихи, все углубляя, расширяя его.
И еще. Это такой спектакль, это такая роль, которые близки тебе по духу настолько, что ты невольно узнаешь в них себя и свою жизнь.
Такой пьесой стала для Раневской «Странная миссис Сэвидж» Джона Патрика.
Нельзя сказать, что эта какая-то выдающаяся по своей драматургии пьеса. Нет, скорее средняя. Тем более она изначально трактовалась как комедийная. Значит, легкость восприятия, условности передачи чувств. Но ведь не однажды бывает, когда одна-единственная актриса способна так изменить пьесу своей игрой, своим восприятием текста и отображением этого текста на сцене, что пьеса приобретает совершенно иное звучание. Даже такое, о каком и не думал, не предполагал драматург.
Так случилось с пьесой «Странная миссис Сэвидж». Уже после премьеры о спектакле заговорила вся театральная Москва — постановка стала событием. Раневская сумела достичь невозможного: оказалось, что эта пьеса — это мир, каким видит его именно Раневская. И этот мир завораживал, увлекал, заставлял чувствовать, понимать, соучаствовать, сострадать. Думать, в конце концов.
Сюжет пьесы незамысловат. Взрослые дети решают, что их мать, мягко говоря, психически нездорова. И помещают ее в сумасшедший дом. Причина, которая толкнула детей на этот шаг, кроется в любви матери. Им показалось, что мать их любит уж очень сильно. Но при этом они уверены, что мать где-то спрятала деньги, огромную сумму, и пытаются выведать это у нее, во что бы то ни стало.
Раневская сумела так изменить концовку пьесы, что от комедийности не осталось и следа — последние минуты действа становились актом очищения для всего зрительного зала, минутами чистоты и острейшего сопереживания. Происходит настоящий катарсис.
Основная идея пьесы становится понятной только по-настоящему вдумчивому человеку: весь мир — это и есть огромный сумасшедший дом. Но если в настоящем, привычном для нас сумасшедшем доме можно жить, прекрасно зная, чего и от кого ожидать, то в мире как будто нормальном жить куда страшнее: никто не угадает, что его ждет завтра, через час, через минуту…
Перевод этой пьесы попал в руки Раневской, она прочла его — и поняла, что это — ее главная пьеса. То время было крайне тяжелым для актрисы. В «Моссовете» она осталась без ролей. Режиссер Завадский был очень недоволен ее игрой, он почти прямо говорил о том, что у Раневской не получается показать на сцене то, что хочет он в пьесе «Дядюшкин сон». Сама по себе пьеса была неплохой, но режиссура… Много сумбура, который часто переходил в полную остановку действия, нервировал актеров, а те выводили из себя Завадского, который истово требовал игры «строго по правилам».
Конфликт с Раневской был очевиден. Театр собирался на гастроли за границу, и режиссер сказал Раневской прямо: ее игра в таком виде не может его удовлетворить. И Раневская