– Не ты – другой ты. Я хочу узнать о Доне Гекторе.
– Тут я ничего не могу сказать, – возразил я, – мне только снится, что я – это он.
Однако что-то все-таки было, как и тогда, когда я был мужем Бригитты. Смутное, туманное, затаившееся на задворках моего сознания, подобно сидящей на ветке скопе: я совсем маленький, несусь со всей скоростью на трехколесном велосипеде по застеленному ковровой дорожкой коридору в большом сельском особняке, пытаясь удрать от чего-то – думаю, от горя.
– Я катался на детском велосипеде, – сказал я. – Это случилось через неделю после Весеннего пробуждения, и я помню ощущение того, что мамы нет. Я чувствую утрату.
И это действительно было так – воспаленный комок пустоты упрямо не желал покидать мою грудь. Ту же самую пустоту я испытывал в Приюте, когда предполагаемые родители проходили мимо не моргнув глазом, спеша к другим детям, к тем, кого не выделило, не обособило прикосновение асимметрии.
– Хорошо – ты включился. А теперь слушай внимательно. Здесь где-нибудь поблизости есть валик?
– Какой еще валик?
– Восковый валик.
– С записанной на нем музыкой? В квартире таких много.
– Нет – во сне. Нам нужен валик – и ты должен его найти. Поройся в укромных уголках сознания Дона Гектора.
Я огляделся вокруг. Помимо дерева, скатерти с яствами и машины виден был только Морфелей, возвышающийся у самого горизонта.
– Тут стоит храм Морфея. Примерно в полумиле.
– Хорошо. Попробуй попасть туда. Как мы уже выяснили, самое лучшее – проехать это расстояние на «Бьюике».
– Вы уже пробовали?
– Можно и так сказать.
Я оценил взглядом пустое пространство, отделявшее меня от машины. Не больше десяти шагов, но прямо у меня на глазах между мною и «Бьюиком» над землей на мгновение вынырнула рука и тотчас же погрузилась обратно.
– Я не могу, – сказал я.
– Руки?
– Да, руки. Они меня схватят.
– Они тебя схватят в любом случае, Чарли. Если ты попытаешься проехать к храму и не сможешь сделать это. Все, что угодно, только чтобы помешать тебе найти валик, помешать добраться до Морфелея. Но валик должен где-то быть. И начать лучше всего с храма. Время идет – предлагаю тебе тронуться в путь, и немедленно.
Я уже собрался сделать так, как она говорит, но затем с ужасом заметил, что из земли торчат не просто отрубленные конечности, а маленькие твари, похожие на руки; кисть заканчивалась куполообразным наростом, похожим на зажившую культю, в ней не было ничего человеческого. Сунув руку в карман, я достал связку ключей с брелоком в виде кроличьей лапы, приносящим удачу, и рванул к «Бьюику».
Я не смог бежать так быстро, как хотел. Я ослаб, ноги казались ватными. Всего через несколько шагов я почувствовал, как руки вцепились мне в брюки, затем поползли вверх по ногам, утяжеляя их, затрудняя продвижение вперед. Добравшись до «Бьюика», я попытался забраться внутрь, однако вес и размеры рук не позволяли мне двигаться, не говоря уж о том, чтобы вести машину. Я лягался, тянул, стараясь оторвать руки, но даже если мне удавалось избавиться от одной, ее место тотчас же занимали две новых, вырвавшихся из земли. Тяжело упав на сиденье, я вставил ключ в замок зажигания. Вспыхнули лампочки низкого давления масла и разрядки аккумулятора, двигатель затарахтел. Не имея ноги, чтобы управлять сцеплением, я просто двинул рычаг, включая первую передачу. Коробка передач заскрежетала, машина дернулась, и двигатель заглох. Я закричал, увидев, как появившаяся из земли волна рук хлынула в машину, облепляя мне лицо, вытаскивая меня наружу. Я успел мельком увидеть переливающуюся миссис Несбит, но тут меня уже увлекло под землю, я почувствовал во рту вкус почвы, толща земли сверху надавила мне на грудь всем своим весом, и все вокруг затянул непроницаемый мрак. Я попробовал кричать, но мой рот был забит сухой землей и…
…голос. Но не голос миссис Несбит.
– Что ты до сих пор делаешь здесь?
– Прошу прощения?
– Перефразирую свой вопрос так: во имя всего холодного, мертвого и гниющего, что ты до сих пор здесь делаешь?
Джонси
«…Утеря навыков вследствие гибернационной смертности может иметь катастрофические последствия для сложных производственных процессов, инфраструктуры и систем управления, поэтому рабочие места создавались с учетом протоколов «Нулевого навыка». Любой, кто получил 82 процента и выше по Общим навыкам, может работать где угодно, начиная от предприятия быстрого питания и до Графитового реактора…»
Я не узнал голос, но рассудил, что это Консул, которого прислал Старший консул Логан, проверить, что я не провалился в зимнюю спячку – опасность, которой подвергаются те, кто остается зимовать впервые. Я был рад возвращению в Кардифф. Перспектива провести свою первую Зимовку в каком-то забытом богом Секторе, в Дормиториуме «Сара как там ее» меня совсем не радовала, хотя я не помнил, как мне удалось вернуться.
Наверное, на Рельсоплане.
– Уортинг, ты меня слышишь?
– Я вас слышу, – прохрипел я пересохшим горлом, чувствуя, что связки затекли от долгого неиспользования.
– Точно?
– Нет.
Я поймал себя на том, что застонал. Голова моя казалась комком грязи, глаза были наглухо заклеены чем-то липким, а в голове оставалась всего одна мысль: мне срочно, отчаянно, до боли хотелось снова заснуть.
– Там было полотенце в полоску, – сказал я, чувствуя, что ко мне начинает возвращаться память, – и большой надувной мяч. Ребенок, девочка, смеющаяся. Женщина в купальнике, остов океанского лайнера – «Царица Аргентины»…
– Это называется Смятением пробуждения, – донесся из темноты женский голос. – Ты еще пару минут не будешь ни хрена соображать и будешь нести полную ахинею.
– Она сделала моментальный снимок, – продолжал я, – а оранжево-красный пляжный зонтик имел внушительные размеры…
– Как я уже говорила, – заметил голос, – полную ахинею. Твое сознание спало, памяти требуется какое-то время, чтобы восстановиться. До тех пор твои мысли будут раскиданы где попало. Ты помнишь, как тебя зовут?
Я еще несколько минут лежал в полной темноте, с наглухо залепленными глазами, стараясь собраться с мыслями.
– Чарли Уортинг, – выпалил я, как только этот факт всплыл у меня в сознании, – БДА‐26355Ф. Мне исполнится двадцать три года на девятый день после Весеннего пробуждения, я обитаю в пятьсот шестой комнате в «Черной мелодии», в Кардиффе.
– Уже лучше, но все равно чушь, – продолжал голос. – Однако вернемся к моему первому вопросу: ты сказал Лоре и Фоддеру, что уезжаешь последним поездом. Итак: что ты до сих пор делаешь здесь?
Мне пришлось очень напрячь мысли. Был разговор о том, чтобы куда-то ехать на Снегоходе… Нет, опять ускользнуло.
– Хорошо, – раздался голос, – похоже, пришло время отдернуть занавес.
Женщина вложила мне в ладонь что-то влажное, и я осторожно протер коросту, слепившую во сне мои глаза. Я потянул за верхнее веко, короста лопнула с буквально различимым на слух треском, и тотчас же ко мне вернулось зрение – сначала очень яркое и искаженное, но по мере того как кора больших полушарий мозга оживала после длительного сна, окружающий мир постепенно приходил в некое подобие порядка.
Первым делом я увидел Клитемнестру, точно такую же, какой она была, когда я видел ее в последний раз. Однако вместе с Клитемнестрой пожаловало нежеланное осознание того, что я не возвратился в Кардифф.
– «Сара Сиддонс», – вздохнул я, – Двенадцатый сектор.
– Он облепляет человека подобно плесени и нуждающимся родственникам, – сказала женщина, сидящая на стуле рядом с кроватью. – Мы называем его «Двенадцатым» или чаще «Трясиной». Быть может, когда-нибудь он тебе понравится. Такое маловероятно, но возможно.
У нее были коротко подстриженные мышино-серые волосы, она была одета в грязно-белый Зимний комбинезон, какой любят Консулы, Лакеи и военные, и смотрела на меня с насмешливой улыбкой. Возраст ее был от очень нездоровых двадцати до крайне здоровых сорока, в чертах лица сквозило что-то южное, а над нашивкой с фамилией красовалась пара серебряных аистов. На поясе висели две «Колотушки», а к бронежилету, как и у Фоддера, было пришило Д-кольцо.
– Привет, – сказал я, усиленно моргая, чтобы прогнать клейкую липкость.
– Я Вице-консул Бронвен Джонс, – сказала женщина, – но все зовут меня просто Джонси. Прозвище слишком очевидное, и я от него не в восторге. Я бы предпочла что-нибудь в духе «Ледяной девы», «Черной вдовы» или «Замороженной оладушки», однако в таких делах не выбирают.
– «Замороженная оладушка»?
– Это у меня стоит на третьем месте, – призналась Джонси, – мне самой тоже не очень-то нравится.
– А меня называли «Кривым», – сказал я в надежде выставить себя в лучшем свете за счет самой призрачной общности пережитых ощущений. – Думаю, это очевидно.
– Я только сейчас заметила.
Джонси протянула мне левую руку. Правая ее рука почти полностью отсутствовала, а то, что оставалось, зажило плохо: Зимние заплатки всегда выглядят кое-как.
Где-то засвистел чайник, Джонси встала и скрылась в соседней комнате, а я потянулся, чувствуя, как мышцы дрожат от усилия и тотчас же сжимаются в судорогах. Я предпринял несколько попыток встать, с разной степенью успеха, и к тому времени как вернулась Джонси с двумя кружками в руках, я уже мог самостоятельно держаться на ногах. Как оказалось, Джонси принесла горячий шоколад, сладкий и густой, и как только я его выпил, температура моего ядра поднялась. Туман у меня в голове стал рассеиваться гораздо быстрее, и вместе с этим вернулись нежеланные воспоминания. Аврора врезала Логану с такой силой, что впечатала его в стену, я застрял в Двенадцатом секторе и поселился на несколько дней в «Саре Сиддонс», перед тем как двинуться в путь на Снегоходе. У меня также возникло неуютно