так действенно, как пастила, но удобнее носить – и дешевле.
– Дельный совет. Спасибо. Как я его узнаю?
– О, вы его ни с кем не спутаете: он большой, он мертвый, он из тех, кого следует избегать. Удачи вам. Снегоход стоит слева, в пятидесяти ярдах от входа.
Прислушавшись за дверью, Ллойд оттянул подпружиненную щеколду замка, распахнул дверь и включил вспышку. Яркий свет, к счастью, не выхватил ни одного лунатика; из полумрака нам в лицо пахнуло теплым воздухом, в котором чувствовался запах разложения. Ллойд поспешно извлек использованную лампу и вставил вместо нее новую.
– Один или двое определенно скопытились, – пробормотал Ллойд, зажимая нос. – Наверное, я их недостаточно кормил.
Шагнув в подвал, я включил фонарик. В тусклом свете, проникающем через узкие окна под потолком, я разглядел общую планировку: пончик вокруг центральной шахты, прочные кирпичные своды, чтобы выдержать вес опирающегося на них здания. Сомкнутые ряды легковых машин, мотоциклов, грузовиков, телег и сельскохозяйственного оборудования, накрытых брезентом, окружающие шахту двумя кольцами. Я помедлил мгновение, а вот Ллойд – нет: я услышал, как хлопнула дверь, затем раздались его шаги, быстро удаляющиеся вверх по лестнице.
Снегоход я отыскал без труда, вот только ему не суждено было куда-либо поехать. Кто-то не закрыл баллон со сжатым воздухом, и весь воздух вышел – завести двигатель было нечем. Я постоял, размышляя, как быть, затем решил подняться наружу по пандусу и оглядеться по сторонам. Я бесшумно двинулся вдоль застывших машин. Не потому, что не хотел предупредить мертвоголовых о своем присутствии; просто я хотел первым их услышать. Преодолев приблизительно треть пути, когда вдалеке уже показался выход, я наткнулся на первого лунатика, от которого остались одни кости, чисто обглоданные.
– Один готов, осталось еще пять, – пробормотал я, двигаясь дальше.
Несмотря на то что в подвале было тепло, я ежился от холода, в висках гулко стучало сердце. Второго и третьего лунатиков я нашел неподалеку: кучка костей и хрящей, втиснутые между машинами. Не было ничего необычного в том, чтобы найти их вместе. Лунатики, отдыхая между кормежками, обыкновенно собираются вокруг какого-либо центра притяжения. Луч света, проникающий в окно на потолке, труба отопления, что-нибудь такое, что издает умиротворяющие звуки, вроде радиоприемника, настроенного на эфирный треск, колеса водяной мельницы, колокольчиков, звонящих в порывах сквозняка, или птицы в клетке. До меня вдруг дошло, что ничего этого в подвале нет. Только машины, накрытые брезентом, кирпичные стены, сводчатые потолки и толстые провода на ржавых кронштейнах.
У меня в груди появилось какое-то неуютное чувство. Машина, вокруг которой собрались мертвецы, была больше остальных. Большая, плавные обводы…
Я сорвал с нее брезент.
Это был синий «Бьюик».
Я уставился на него с нарастающим смятением. Это была та самая машина, которая мне снилась. И не просто той же самой модели и того же самого цвета – это была в точности та же самая машина – отсутствующие колпаки на колесах, криво висящая наклейка «Автомобильной ассоциации», ржавые бампера, помятое крыло, наполовину опущенное стекло в водительской двери. Поежившись, я потер виски, оглянулся, снова посмотрел на машину, потрогал ее. Она была настоящая. Мне приснилось то, что я никогда не видел.
Я провел пальцами по капоту. Мне стало жарко, меня охватила паника. Не было никаких рук, никакой миссис Несбит, никакого дуба, никаких камней – только одна машина. Я медленно обошел вокруг нее и открыл водительскую дверь. Внутри стоял затхлый, заплесневелый запах, словно в редко проветриваемой кладовке. Там не было ничего особенного, кроме банки леденцов «Миссис Несбит» и нескольких неоплаченных штрафов за неправильную парковку, но в кармашке в двери я нашел документы на машину. Согласно им, она была зарегистрирована на Дона Гектора, что только повысило мое беспокойство. Я заглянул за козырек от солнца, и мне в руку упали ключи.
К связке был прикреплен брелок в виде кроличьей лапы. Это мне тоже приснилось.
Непроизвольно отступив назад, я ощутил жаркое, неуютное предчувствие возвращения сна, агрессивно вторгшегося мне в сознание. Я увидел на полу пятна света, проникающие сквозь крону дуба, и внезапно «Бьюик», стоявший передо мной, превратился в «Бьюик» из сна, а вокруг на бетонном полу появились руки, живые, извивающиеся, подобно здоровенным паукам, покрытым кожей.
– Руки! – ахнул я, охваченный дрожью отвращения, и тотчас же поймал себя на том, что говорю совсем как Моуди.
Поддавшись внезапному порыву, я окликнул вслух, не сестру Зиготию, Люси, Джонси или Аврору, а Бригитту. Я не ждал никаких последствий, однако они наступили: совершенно внезапно поле, деревья и руки исчезли, и я снова оказался в замкнутом пространстве подземного гаража.
Я выждал немного, когда дыхание успокоится и сердце перестанет колотиться.
«Это гибернационный наркоз, идиот!»
Наиболее опасные последствия аномального пробуждения в разгар Зимы имели не физиологический, а психологический характер: в самой слабой своей форме наркоз приходил в виде зуда или онемения, а дальше проходил всю гамму от сонливости до опьянения и галлюцинаций, в которых обрывки не подавленных своевременно сновидений вызывали раздвоение действительности, что могло привести к мании преследования, диссоциативному поведению и, в крайних случаях, насилию по отношению к себе самому и окружающим.
Но не все было так плохо: положительным можно было считать то, что, как я был уверен, Бригитта своими мыслями могла вытащить меня из галлюцинаций. Это был очень удобный ход. Надо будет снова им воспользоваться. Что же касается отрицательной стороны, я испытывал тот же самый наркоз, что и Уотсон, Смоллз и Моуди. И если не считать сон, связанный с Бригиттой, о чем они не упоминали, я видел все то, что видели они. Быть может, не в точности то же самое, но достаточно близко, – и всем им пришлось несладко.
Я всмотрелся в пустынную парковку. Угрюмая и безрадостная, и лишь изредка падающие капли воды нарушали тишину. Фонарик выпал у меня из руки и закатился под машину, осветив левое заднее колесо. Дотянуться до него я не смог, поэтому мне пришлось лечь на бетон и протиснуться под «Бьюик». Протянув руку, я кончиками пальцев дотронулся до фонарика, и он, откатившись дальше, осветил еще одного лунатика, мертвого, лежащего под машиной. Это была женщина с черными спутанными волосами.
Я прополз дальше, схватил фонарик и уже собирался выбираться, но тут вдруг почувствовал, как чья-то рука стальной схваткой стиснула мое предплечье. Вздрогнув от неожиданности, я развернул луч фонарика. Я ошибался: лежащая под машиной женщина-лунатик была совсем не мертвая. У нее были желтые зубы, одежда порвалась и испачкалась, ногти были обломаны. Она уставилась на меня с приводящим в замешательство отсутствием осмысленности, отчасти так, как голодный ребенок может вожделенно смотреть на мороженое. Опасения Ллойда оказались обоснованными: трех батончиков пшеничных хлопьев и репы в день действительно было недостаточно. Также я отметил, что мне не угрожает немедленная опасность быть укушенным. Одной подтяжкой рабочего комбинезона женщина зацепилась за проушину для домкрата.
Я уже собирался податься назад, но тут женщина издала низкий свистящий вой, вырвавшийся из глубины ее стиснутого горла. Я застыл, но не потому, что она заговорила. Лунатики нередко помнят несколько слов: это настолько распространено, что не считается чем-то необычным. Нет, причиной моей остановки было то, что короткая фраза оказалась до боли знакомой.
– Чарли, – сказала женщина, – я… тебя люблю.
Я всмотрелся в фиолетовые глаза со смесью ужаса, изумления и чувства утраты – и понял, кто это.
– Бригитта?
Она не ответила, и я ткнул ей в щеку фонариком, убеждаясь в том, что мне не мерещится. Это действительно была она: более исхудавшая по сравнению с тем, какой я видел ее в последний раз, и гораздо более безжизненная. Я протянул руку, чтобы ее потрогать, но она с такой силой вцепилась мне в кисть, что я почувствовал, как ее ногти протыкают мне кожу.
– Чарли, – повторила Бригитта, – я… тебя люблю.
– Нет! – воскликнул я, когда смысл ее слов полностью дошел до меня. – Нет, нет, это невозможно!
Это произошло опять: сначала ее имя, затем машина, ключи с брелоком в виде кроличьей лапы, слова Бригитты о том, что она любит Чарли, как это было во сне. Так не должно быть. Так не может быть.
Сначала реальность, и только затем сон. Причина, затем следствие.
Женщина снова щелкнула зубами. У меня был батончик с орехами, она съела его без промедления, вместе с последним печеньем и половиной шоколадного пряника, который я захватил на крайний случай.
– Вот почему ты забралась под «Бьюик»? – спросил я. – Тебя сюда привел сон?
Вопрос был бессмысленный, поскольку Бригитта начисто лишилась способности вести разумную беседу. Но, как это ни странно, несмотря на грязь и спутанные волосы, равную одежду и паутину, ее глаза оставались в точности такими, какими я их запомнил: фиолетовыми, необычайно яркими и прозрачными.
Пока я размышлял над ее внешностью, над тем парадоксом, что она явилась мне во сне, над тем практически немыслимым фактом, что именно я дал ей «морфенокс» и теперь ее придется отправить на покой, рядом послышались шаркающие шаги. Посветив фонариком, я увидел две толстенных мужских ноги, от лодыжки и ниже, предположительно принадлежащие Эдди Танджирсу, новичку, относительно которого меня предостерегал Ллойд. Я быстро перекатился в противоположную сторону, но тотчас же заметил, что и здесь тоже стоит женщина-лунатик, в войлочных тапочках.
У меня на глазах сильные пальцы ухватились за нижний край крыла, и на меня уставилось перевернутое лицо, абсолютно равнодушное. Женщине было лет двадцать с небольшим, бледная, с выбитым глазом, в растрепанных светлых волосах застряла диадема. Я встревожился тем, что меня окружила превосходящая числом группа из трех человек, видевших во мне лишь сытное блюдо, однако в мою пользу были два обстоятельства: во‐первых, лунатики двигались медленно, и, во‐вторых, они были очень-очень глупые.