Я отправился на кухню, чтобы принести Бригитте попить, но когда вернулся, в альбоме был еще один рисунок: бородатый мужчина в гольфмобиле. Не из жизни, поскольку гольфмобиль был другим, как и коридор, по которому он ехал. Однако в настоящий момент это не имело значения. Гораздо важнее было другое.
Бригитта осмыслила мои слова.
– Проклятие, – пробормотал я, – ты меня понимаешь!
Я щелкнул пальцами у нее перед лицом, но она даже не моргнула.
– Пусть всегда будет Говер, – тихо промолвила она.
– Так, хорошо, – сказал я, подсаживаясь к ней, – меня зовут Чарли Уортинг, я Консул-послушник – ну теперь, пожалуй, Младший консул, – и для всех остальных ты просто лунатик-Шутница, ничем не лучше покойницы, однако я знаю, что это не так. Ты можешь хоть как-нибудь объяснить, где, по-твоему, сейчас находишься?
На этот раз я стал ждать ее ответа. Бригитта сидела совершенно неподвижно целых пятнадцать минут, затем взяла карандаш и быстро набросала еще один рисунок. Это был пляж на Говере, остов «Царицы Аргентины» и оранжевый с красным зонтик внушительных размеров. Были здесь и девочка, бегающая за большим мячом, и Бригитта, одетая так же, как сейчас, рисующая в альбоме. На песке у ее ног лежали рисунки сна про «Бьюик», про нас с нею под днищем машины. Закончив, Бригитта уставилась на пол, истощенная работой. Я долго смотрел на рисунок, затем перевел взгляд на нее.
Она жива, ей снится, что она на Говере. Ее рассудок работает. Я посмотрел Бригитте в глаза, стараясь уловить малейший намек на заключенное в черепе сознание, но ничего не обнаружил. Бригитта посмотрела поверх моего плеча, в угол комнаты, на занавески, снова поверх моего плеча. Наконец она встретилась со мной взглядом, и ее ярко-фиолетовые глаза на какое-то мгновение пристально смотрели мне в лицо.
– Бригитта! – окликнул я. – Ты меня слышишь?
– Я тебя люблю, Чарли.
Вздохнув, я постарался понять, что все это означает в общем плане. Возможно, актриса, которую я встретил в поезде, была права, когда говорила, что ее муж по-прежнему жив, и сложное ухищрение, задуманное мистером Тиффеном, чтобы оберегать свою жену, имело смысл, если он верил в то же самое. Был и Олаф Йонерссон, здесь, в Трясине, который на протяжении более трех лет давал прибежище двум лунатикам, без каких-либо признаков преступных деяний. Быть может, он также увидел что-то, убедившее его в том, что лунатики не совсем умерли. Были и другие анекдотические истории про людей, убежденных в том, что их возлюбленные родственники с отмершим головным мозгом и людоедскими наклонностями на самом деле где-то в глубине сохранили сознание; однако «Гибер-тех» решительно отрицал все это, и лунатики отправлялись на разделку, на покой, использовались для экспериментов или преобразовывались. Если то, во что верили все эти люди, правда, и «Гибер-теху» это известно, тогда действия компании являются… просто гнусными.
– Кики нужен валик.
– Не сомневаюсь в этом, – согласился я, – даже если бы я понимал, что это означает.
Я скормил Бригитте несколько шоколадных печений, затем усадил ее в лохань и отскоблил грязь, превратившую ее густую зимнюю шерсть в свалявшиеся космы. Бригитта тупо сидела в лохани, а я мыл ее так, как моют ребенка или собаку; она безропотно терпела, пока я обстригал ей спутанные волосы на голове, затем втирал в скальп масло от вшей и менял повязку на большом пальце. Затем я одел ее в чистую одежду и навел в комнате порядок, позаботившись о том, чтобы у нее под рукой было достаточно бумаги и карандашей, после чего сказал, что вернусь к завтраку.
Надежно заперев за собой дверь, я вернулся к себе в комнату, приготовил чашку какао, затем разделся и лег в кровать. Времени было еще не слишком много, однако я очень устал. Я взял записную книжку, намереваясь внести запись в дневник, но затем рассудил не делать этого из опасения, что мои заметки попадут в чужие руки. Поэтому я снова лег в кровать и уставился на Клитемнестру, смотрящую на меня с неменяющимся выражением.
Я пережил свой первый целый день в Двенадцатом секторе, но с большим трудом. Меня мучил Гибернационный наркоз, порождающий в памяти реверсию увиденных образов. И тут, хотя и этого было бы достаточно, мои проблемы не заканчивались: я солгал Токкате о своих отношениях с Авророй, возможный активист «Истинного сна» Хьюго Фулнэп выдавал себя за Консула с одобрения Токкаты, и я обнаружил, что лунатики в действительности, возможно, не такие мертвые, какими их считают. Если учесть, что Достопочтимая Гуднайт спрашивала у меня, не заметил ли я каких-либо перемен в поведении миссис Тиффен, в «Гибер-техе», вероятно, также дошли до этого. Я не мог точно сказать, каким боком это связано с проектом «Лазарь» – если вообще связано, – но всеобщая доступность «морфенокса» значительно увеличит количество лунатиков, и если их можно будет преобразовывать для выполнения сложных работ, «Гибер-тех» потенциально получит большое количество бесплатной рабочей силы.
Однако все мои проблемы казались пустяками в свете самой главной задачи, стоявшей передо мной: как сохранить Бригитту живой, в безопасности, в тепле, накормленной, вдали от любопытных глаз. Возможно, если я как-нибудь дотяну до Весеннего пробуждения и покажу ее журналистам, все будет хорошо. Тогда проблемой «морфенокса» и лунатиков тщательно займутся, будут заданы вопросы, Бригитту изучат. Однако это порождало еще более серьезную проблему. Еда. Продовольствие на девяносто один день. Если я допущу, что Бригитта проголодается, она вернется к людоедству, и тогда я окажусь первым у нее в меню. Я постарался придумать верный способ добраться до какой-нибудь надежно охраняемой кладовой и стащить что-нибудь съестное, однако нить моих оптимистичных мыслей быстро оборвалась. Вопрос стоял так: когда Бригитту обнаружат. А когда ее обнаружат, мне придет конец. Тюрьма, потеря работы, и что хуже, что гораздо хуже, вечное осуждение со стороны сестры Зиготии. Я закончу свои дни Лакеем, рыщущим Зимой в поисках работы по десять евро за час, в ожидании того, когда удача окончательно от меня отвернется.
Мне нужно бежать от всего этого, и когда два часа спустя я наконец нашел ответ, он оказался желанным. Ответ прогнал усталость, снял с меня груз неприятностей и вернул к Бригитте. Не к живой женщине-лунатику, запертой в своей комнате, которую я был готов оберегать ценой собственной репутации и даже жизни, а к Бригитте из сна, обитающей у меня в подсознании.
На Говере.
Снова.
Опять сон
«…Изучение ледников показывает, что они из года в год наступают, однако мало кто из политиков хочет заниматься проблемами изменения климата, и, соответственно, отсутствуют четкие представления о том, что нужно делать в этой области. Нелицеприятная правда заключается в том, что по текущим оценкам, в отсутствие последовательной стратегии все, что находится севернее 42-й параллели, меньше чем через двести лет будет покрыто сплошным ледяным панцирем…»
Казалось, у меня в сознании поднялась заслонка, рухнула преграда, и шестеренки сна, заржавевшие от длительного неиспользования, наконец вновь обрели возможность вращаться. Мне снился заснеженный город, чистый, нетронутый снег после недавнего снегопада. Я увидел Джонси в наряде передней половины лошади из пантомимы, в окружении коллекции больших пальцев, общим числом шестьдесят три, затем мать Фаллопия строго сверкнула на меня взглядом, стоя над спящей Бригиттой среди десятков портретов Чарльза Уэбстера, также строго смотрящих на меня.
И тут я очутился на улице и увидел идущую среди снежных наносов Аврору, полностью обнаженную, шерсть у нее на теле светлая, мышино-серая, длиной не больше дюйма, редеющая на спине до участка голой кожи в форме тополиного листа, linea decalvare [123], столь любимая классиками живописи. Повернувшись, Аврора внезапно превратилась в Токкату, сидящую за столом, а я перед ней на большом блюде, покрытый медовой глазурью, с яблоком во рту.
Но хотя весь этот сон был немного странным, в нем не было ничего необычного. Я понимал, что это сон, и просто отмахивался от него. Я ждал, словно сидя в кинотеатре, с трудом терпя бесконечные рекламные ролики и объявления перед началом сеанса, сознавая, что вот-вот начнется главное действо, с яркими красками и громким звуком, и я смогу откинуться на спинку кресла, расслабиться и получать удовольствие.
И это произошло: упоительная вспышка света и красок, свидетельствующая о переходе с низкого уровня подсознания в гиперболизированную реальность высшего Состояния сна.
Мы снова оказались на Говере, на берегу недалеко от кромки воды «Царица Аргентины», сквозь ржавчину проглядывает голубая краска, свободные концы веревок треплются на ветру. Все в точности так же, как и прежде: это все равно как смотреть фильм по второму или третьему разу – знакомая предсказуемость и непоколебимое постоянство повторов. Песок, солнце, большой оранжевый с красным зонтик от солнца, Бригитта в закрытом купальнике цвета только что распустившейся листвы. Она смотрит на меня, смахивает прядь за ухо, улыбается, и на какое-то мгновение все снова становится идеальным. Вокруг Лето-утопия, и ничто не нарушает ощущения бесконечного блаженства. Мимо со звонким смехом пробегает девочка, гонясь за большим мячом, и для Бригитты это словно становится условным сигналом. Те же самые слова, та же самая интонация.
– Я тебя люблю, Чарли.
– Я тебя люблю, Бригитта.
И несмотря на искаженное Состояние сна, в котором я очутился, и невозможности данной ситуации в реальном мире, это правда. Я люблю не тот образ, который вижу перед собой в безмятежные выходные десять лет назад; я люблю здесь и сейчас, сознавая, что оберегаю Бригитту своей любовью, в разгар суровой Зимы в Двенадцатом секторе, в убогой обстанов