– Но есть еще одна вещь, которую ты должна для нас сделать.
У меня внутри все переворачивается.
– Что же это?
– Если увидишь или услышишь что-нибудь о Нико, дай нам знать.
Если и есть кто, кого я с удовольствием сдала бы лордерам, так это Нико, и все же я не могу поверить:
– Его не поймали?
На лице Коулсона мелькает раздражение:
– Нет. Но мы сорвали большую часть его гнусных планов. – Его губы кривятся в мрачном удовлетворении. – В основном благодаря тебе.
Я невольно вздрагиваю. Увидев все ясно, я не захотела быть частью «Свободного Королевства», всех этих взрывов и смертей. Но срывание планов означает поимки, аресты, Зачистку и смертные приговоры.
Из-за меня власть лордеров окрепла, как никогда. Моя вина. И Нико по-прежнему на свободе, планы его расстроены. И в этом он тоже обвинит меня.
– Он придет за мной, – говорю я жалобным голосом и ненавижу себя за невысказанное «защитите меня», которое слышится за этими словами. Мне не нужна помощь от лордеров.
– Мы будем начеку.
А раньше разве не были?
– Не понимаю, – начинаю я, потом умолкаю. Он ничего не говорит, и я продолжаю: – Если вы следили за мной, то почему не в День Памяти Армстронга? Почему я так легко попала туда? Ни вопросов, ни проверки – ничего.
В глазах его мелькает что-то вроде гнева, но исчезает так быстро, что я не успеваю разобраться.
– Тебя это не касается. – Раздается стук в дверь. – Пора ехать в больницу.
– Еще одно, – осмеливаюсь я спросить. – Вы говорили, что скажете, что случилось с моим другом. Беном Никсом.
Коулсон поднимает глаза.
– Ах да. Бен. К сожалению, Бен умер, – говорит он, но ничто в его лице не подтверждает, что он сожалеет. В лучшем случае это безразличие, неприязнь.
Почва уходит у меня из-под ног, колени подкашиваются. Нет. Этого не может быть. Не может.
Задерживаюсь у двери. Оглядываюсь.
– А что случилось? – выдавливаю я.
– Сердечный приступ вследствие удаления «Лево». Не волнуйся, с тобой сегодня этого не произойдет, не в больнице.
Я выхожу вслед за лордером-водителем, едва держась на ногах от облегчения. В какой-то ужасный момент я подумала, что что-то случилось с Беном в эти последние дни, с тех пор как я видела его во время утренней пробежки. Но нет, Коулсон сказал, это случилось, когда он срезал свой «Лево». Лжет.
Скоро я уже в кабинете доктора Лизандер в Новой Лондонский больнице.
– Простите, – начинаю я, но она поднимает руку, подносит к своему уху и одними губами говорит «потом». Должно быть, обнаружила, что ее кабинет прослушивается.
– Сегодня мы снимаем твой «Лево». Когда это делается в больнице, никакого особого риска нет. – Она рассказывает об этом подробнее, а мои мысли тем временем блуждают. Я сжимаю свой «Лево». Он у меня давно. Управлял моей жизнью поначалу, не позволяя ни злиться слишком сильно, ни страдать, так как это могло вызвать потерю сознания и даже смерть.
И все же… в глубине души мне все еще не хватает того контроля. Он не давал боли заходить дальше определенного уровня. А когда его не стало, что же? Осознание накатывает разом.
– Ну, идем, Кайла, – говорит доктор Лизандер, стоя у двери.
Мы выходим из ее кабинета.
– Я не хочу его снимать. Это обязательно?
– Нет. По крайней мере, не думаю. Могу выяснить, насколько строго это предписание. Но почему ты хочешь его оставить?
– Все будут знать. Я уже никогда не смогу быть тем, кем была.
– После того что произошло, ты в любом случае не сможешь остаться прежней, – мягко говорит она. Мы входим в лифт, и доктор Лизандер снова прикладывает ладонь к уху, качает головой. Лифт тоже прослушивается?
Мы спускаемся вниз на лечебный этаж. Всюду суетящиеся медсестры, пациенты в инвалидных креслах и на каталках. Доктор приводит меня в маленький кабинет. Мужчина, печатающий что-то на компьютере, поднимает глаза, она делает ему знак, и он уходит.
– Теперь мы можем нормально поговорить, – говорит она и садится. – Ну, так что тебя беспокоит? Почему ты не хочешь снимать «Лево»?
– Все поймут, что раз я избавилась от «Лево», не будучи арестована лордерами, значит, они сами его сняли. И будут считать меня кем-то вроде шпиона лордеров.
– Может, и так. А ты полагаешь, они не заподозрят это в любом случае?
Я думаю о фургонах лордеров, подъезжающих к дому, и обо всех исчезнувших людях, связанных со мной, пусть и несправедливо. О внимательных глазах и перешептывающихся голосах, которые сложат два и два. Вздыхаю.
– Наверное, вы правы.
– Есть еще одно соображение, – говорит доктор.
– Какое?
– Нико. Из верных источников мне известно, что его не поймали. Пока ты носишь «Лево», всем очевидно, что ты – зачищенная. Он может возродить свой план использовать тебя в нападении, показать миру, что зачищенные способны на насилие. Без «Лево» ему это не удастся.
– Но я никогда этого не сделаю. Он может использовать меня, только если я забуду случившееся, а я помню все до мельчайших подробностей.
Тогда, несколько лет назад, меня вынудили забыть ту боль, которую причинила смерть отца от руки Нико. И подумать только, насколько по-другому бы все сложилось, если бы я помнила. Я бы никогда не подпала под его чары.
– Ну, так что, давай покончим с этим? – говорит доктор Лизандер.
– Сначала у меня вопрос.
– Спрашивай.
– У меня сохранились кое-какие обрывки воспоминаний из детства. Еще до того, как меня захватили АПТ. Но я не помню ничего ни о своем доме, ни о матери. Могут эти воспоминания вернуться?
– Существует несколько вероятностей. Воспоминания, которые ты сознательно подавляла, став Рейн, могут быть доступны, но чтобы отыскать их, нужны правильные пусковые механизмы. Это раздвоение личности, которое они у тебя вызвали. Я не знаю, насколько оно глубоко и как далеко зашло. Если другая половина была зачищена, она должна была исчезнуть, и все же… – Она смолкает, глубоко задумывается. И я заставляю себя сидеть тихо, не прерывать.
– Возможно, есть способ вернуть и те воспоминания, – говорит наконец доктор Лизандер. – Хирургическим методом соединить разорванные нервные пути, чтобы снова сделать их доступными. Это теоретически возможно, но на практике ни разу не осуществлялось, насколько мне известно.
– Что? А я думала, что память стирается навсегда. – Мои мысли лихорадочно вертятся. – А что насчет Бена? Вы могли бы восстановить эти штуки у него в голове?
– Бен? Я же говорила тебе, Кайла, что у нас нет записи о его местонахождении. Как бы тяжело ни было это принять, даже если он жив, для тебя он потерян.
Сказать ей? Даже несмотря на то, что так много в моей жизни оказалось не тем, чем казалось, и вопреки всякой логике, она – та, которой я доверяю.
– Нет.
– Что – нет?
– Он не умер и не потерян. Я знаю, где он.
Доктор Лизандер потрясенно слушает, как я рассказываю о том, где находится Бен, что он не помнит меня, но не похож на заново зачищенного.
– Это крайне тревожно, – говорит она наконец. – То, что они делают, что бы это ни было, не санкционировано Медицинским Советом. Неэтично.
– А Зачистка этична?
Доктор резко вскидывает глаза.
– Да, – отвечает она, но на лице видны следы сомнения. – Ты бы предпочла смертную казнь? Как моя подруга много лет назад?
– Откуда мне знать? Я же не помню! – с горечью говорю я, но цепляюсь за то, что она сказала раньше. – Значит, вы могли бы вернуть Бена прежнего?
Она качает головой.
– Нет, я не знаю, что с ним сделали. Было бы слишком рискованно даже рассматривать такое.
– Рискованно, но возможно?
– Только теоретически. Ну, ладно, мы уже пробыли тут слишком долго. Идем, снимем твой «Лево».
Через несколько минут его уже нет. Мое запястье – пустой участок кожи, который кажется каким-то голым. В больнице «Лево» снимается с помощью специальной машинки: нажимаются какие-то кнопки, и он тут же раскрывается.
Я чувствую себя заметной, другой. Словно на лбу у меня большими неоновыми буквами написан знак: «Смотрите, вот шпион лордеров!»
Когда мы возвращаемся в кабинет доктора Лизандер, она открывает свой компьютер, жестом подзывает меня посмотреть, но говорит при этом о разных пустяках. Она заходит в историю моей болезни. Номер моего «Лево» 19418. Доктор задумывается, справляется по списку на экране, который гласит: «неактивные номера». Меняет мой номер на 18736.
Я непонимающе качаю головой, а она пишет на листочке одно слово.
«Неотслеживаемый».
Глава 48
И только на полпути к дому в фургоне лордеров до меня доходит. Если я теперь не могу быть отслеженной, это подразумевает, что раньше была. Все, что она сделала, это изменила мой номер в компьютере, такой же номер, который был на моем «Лево». Как меня могли отслеживать без него?
Но ведь есть кое-что еще. Кое-что внутри меня: чип в мозгу, который работает вместе с «Лево». Он по-прежнему там.
Мне становится дурно, когда меня осеняет: Коулсон постучал себя по голове, когда я спросила, как Кэм выследил меня. Чип у меня в голове, вставленный туда, когда я была зачищена. Должно быть, они играют роль «маячков», какие используют для собак.
Теперь, когда доктор Лизандер изменила мою запись, сменила номер, меня больше не смогут по нему найти.
«Неотслеживаемая».
– Ты не можешь прятаться в доме всю оставшуюся жизнь, – говорит мама.
– Знаю.
Она целует меня в лоб и выходит в моросящий дождь и холод, направляясь к своей машине, чтобы ехать на работу. Эми уже укатила в школу с Джаззом, и мамино терпение из-за того, что я отказываюсь поехать с ними, уже истощается.
Я возвращаюсь с чашкой чая в постель – место, где я в последние дни провожу много времени. Знаю, что мама права, но я ощущаю себя в каком-то подвешенном состоянии. Швы с меня сняли, раны почти зажили, но в душе я вновь и вновь переживаю то, что произошло, учусь жить с потерей. С болью. Воспоминания. Новое переживание для того, кого заставили забыть.