Таматика посмотрел на птицу, после чего вернулся к изучению Брантана. Он сжал губы и задумчиво постучал пальцами по подбородку.
– Сталкивался, да, – отозвался он. – Но тут даже мой опыт ничего не подсказывает.
Таматика повернулся к Тарсе:
– Возможно, раз капитан излечивается, получится отсоединить устройство и изучить его.
– Отсоединить? Исключено. Вы его убьете.
Таматика пожал плечами:
– В таком случае я не могу предоставить никакого объяснения.
– Забудьте про объяснения, – бросил Тиро. – Мы пришли сюда, чтобы поговорить с капитаном. Разбуди его.
Тарса наклонился к контейнеру и вставил активационный ключ из нартециума. Из бока криокамеры выдвинулась панель с несколькими костно-белыми бегунками и зубчатыми круговыми шкалами из черного пластека.
– Отключаю стазис-поле, – произнес он, ставя ручку крайней левой шкалы на нулевое значение.
Поле, удерживавшее Ульраха Брантана в закрытом пространстве вне времени, было невидимым, но Тиро сразу понял, когда его отключили. Наружу хлынул воздух из прошлого – холодный, застоявшийся и наполненный вонью разложения. Хоть Тарса и говорил об излечении, тело капитана оставалось искалечено.
– Поднимаю центральную температуру тела.
Иней на коже капитана растаял, и вода побежала по щекам, как слезы. Черты лица смягчились, а коже частично вернулся цвет, когда по телу снова потекла кровь. Эта же кровь вязкими сгустками сочилась из ран на груди и культей, оставшихся от бедер.
Глаза под веками задвигались. Он приоткрыл рот, и воздух над лицом заволокло зловонным паром.
– Мозговая активность возрастает, – произнес Тарса, следя за потоком данных на экранах, вставленных в стальные бока контейнера. – Амплитуда альфа-волн в пределах нормы. Активность тета-волн увеличивается. Нейронная осцилляция стремительно ускоряется. Можете говорить, он вас услышит.
– Ульрах, – заговорил Тиро. – Кое-что произош...
– Мы потерпели неудачу.
Отфильтрованный голос Ульраха Брантана вызывал у Тиро неизменную дрожь ужаса. Он шел из места, полного боли невообразимой, всеохватной и, как ему, должно быть, казалось, засевшей внутри на целую вечность. Он говорил о пытках, с которыми никто не должен сталкиваться.
Тиро знал с прошлых сеансов, что первые мгновения пробуждения часто были для Брантана тяжелыми: его разум восстанавливался из беспорядочных фрагментов, борясь с агонией, путающей мысли. Тиро мог только продолжать.
– Капитан, мы вышли на связь с Медузоном из клана Сорргол, – сказал Тиро. – Он планирует миссию и нуждается в нашей помощи.
Голова Брантана металась на заляпанной кровью циновке. Поток крови из искалеченных конечностей не ослабевал.
– Мы потерпели неудачу. Сперва на Исстване, а потом на Йидрисе.
– Нет, нас предали, – ответил Тиро, хватаясь за край контейнера. Жар от его железной руки проплавил во льду глубокие борозды. – Магистр войны всех нас предал.
– Мы больше не достойны. Ангел Экстерминатус родился, и бессчетные поколения будут вечно проклинать наши имена.
Тиро и Сайбус обменялись взглядами. Они ожидали от своего капитана чего угодно, но не самообвинений. Может, ярость и жажду возмездия – только не зловещих пророческих слов.
– Медузон считает, что нам следует объединиться, – сказал Тиро. – Я хотел бы услышать ваше мнение.
Брантан повернул голову к Тиро.
– Объединиться? Зачем?
– Он верит, что мы можем убить Альфария.
– Убить Альфария?
– Да.
– Убить примарха...
– Мы отомстим, – сказал Сайбус, вставая у контейнера рядом с Тиро и вкладывая в слова всю свою ненависть и боль. – Не Фениксийцу, но придет и его время.
Брантан открыл глаза: ввалившиеся и мутные, с красными прожилками от лопнувших сосудов и некрозной желтизной. Тиро увидел в них безумие и отшатнулся. За ввалившимися глазами царило помешательство.
– Отомстим... Да, отомстим. Наше спасение – в крови.
– Тридцать секунд, – напомнил Тарса.
Тиро собрался с мыслями. Он видел в Брантане боль и отчаянную жажду мести и не хотел следовать мнению человека, чей разум был разрушен мучениями и вечностью самообвинений.
Он почувствовал на себе взгляд Тарсы и заметил, что ядовитая ярость в глазах Брантана ужаснула его не меньше.
Между ними возникло молчаливое взаимопонимание.
Слезы на щеках Брантана замерзли мгновенно, но перед тем, как его поглотила ледяная вечность, он успел отдать последний приказ:
– Сделайте это. Убейте Альфария и выжгите слабость, приведшую нас к поражению.
Глава 6
ЦЕЛЬ. РАССЛЕДОВАНИЯ. РАСТВОРИВШИЙСЯ ВО ТЬМЕ
Воздух кузницы дрожал от жара и сверкал ярко-оранжевыми огоньками искр. В адском пламени горнов перерабатывали сталь, снятую с «Зета Моргальда».
Ручьи расплавленного металла стекали в литейные формы для оружия, и обнаженные по пояс Железнорукие работали кузнечными молотами у почерневших от огня наковален. Дым с шипением поднимался от воды, которая была слишком несвежей для закалки, отчего опытные мастера говорили, что в металл подмешивается слабость.
Грязные от копоти знамена, на каждом из которых красовались символы мастеров-оружейников, трепетали в восходящих потоках горячего воздуха. Когда-то кессонные стены кузницы были увешаны великолепными работами этих мастеров – воинов, создававших в этом обжигающем жаре настоящие чудеса из металла. Когда-то в этих стенах гремели песни, становившиеся частью каждого шедевра.
Теперь не было ничего, что могло бы стряхнуть со знамен копоть; песни умолкли, а чудес почти не осталось.
Позади грохотавших молотками кузнецов у наковальни работали двое, окруженные ореолом красноватого света. Как и Железнорукие, они были обнажены по пояс, но на этом сходство заканчивалось.
У Никоны Шарроукина была алебастрово-белая кожа, и только прядь блестящих черных волос, собранная в короткий хвост, показывала, что он не альбинос. Миндалевидные глаза на орлином лице почти не отражали свет горна и летящие искры.
Атеш Тарса был его полной противоположностью, с темной кожей, красными глазами и бритой головой, напоминающей шар из черного обсидиана. И в отличие от Шарроукина, сын Ноктюрна в этой обстановке чувствовал себя как дома.
Два дня оставалось до прибытия Железных Рук в пункт, найденный Сабиком Велундом в астронавигационном журнале «Моргельда». После встречи «Железного Сердца» и «Сизифея» Шарроукин и Тарса проводили время за тренировками, спаррингами и, как теперь, ковкой.
Тарса держал на наковальне светящийся оранжевым клинок меча, в то время как Шарроукин обрабатывал металл молотом.
– Осторожно, – предупредил его Тарса. – Не погни края. Ты потратил два дня на то, чтобы прокалить и выпрямить сталь. Жаль будет ее выбрасывать.
– Как получилось, что апотекарий разбирается не только в тайнах плоти, но и в тайнах стали? – спросил Шарроукин.
– У всех сынов Ноктюрна есть тяга к кузнечному делу. Мои умения достаточно посредственны.
Ограниченность познаний в металлургии не мешала Шарроукину понимать, что Тарса к себе несправедлив. Но он не видел смысла спорить. Саламандр был скромным воином и предпочитал, чтобы его способности говорили все сами.
– Лучше, чем у меня.
– Они у наковальни лучше, чем у тебя, – ответил Тарса, но желания обидеть в голосе не было. Он покачал головой. – А ведь в шахтах родился.
– Я был из соляных, – ответил Шарроукин. Его челюсть напряглась, а молот говорил о глубоко укоренившейся злости. – Как только я научился ходить, меня отправили в приливные бассейны в самых глубоких пещерах Ликея. Я и еще сотня детей целыми днями соскребали с камней кристаллы с помощью затупленных кирок. Фабрики по производству инструментов добавляли эту соль в воду для закалки.
Тарса кивнул, переворачивая клинок.
– Соленая вода лучше проводит тепло, и сталь с ней получается тверже, чем с чистой. Однако немногим инструментам нужна подобная твердость. Работа, должно быть, была опасной.
– Да, – сказал Шарроукин. – Дети постоянно тонули. Порой вода внезапно возвращалась в пещеры. И была поговорка, что лучшая соль получается из костей.
– Довольно обработки молотом, – сказал Тарса, убирая клинок из-под ударов Шарроукина. – Иначе лезвие затупится.
Саламандр поднял клинок за стержень и осмотрел кромку лезвия.
– Симметрия не идеальна, но деформации нет.
– Пойдет?
Тарса опять кивнул и передал клинок Шарроукину, который вытер его начисто, после чего принялся шлифовать мелкозернистой пемзой.
– Полируй клинок, пока он не начнет блестеть синим, как летний вечер.
– Я не видел солнца до тринадцати лет, – сказал Шарроукин.
– Тогда представь синюю броню Восьмого легиона.
– Мне больше нравится представлять ее красной от их крови.
– Красный ты получишь при закалке.
Шарроукин положил клинок на наковальню.
– Один выпад – и лезвие становится красным. Мне это нравится.
– Если хочешь, я могу изготовить тебе рукоять.
– Это будет честью для меня, Атеш, – ответил Шарроукин.
– Нет, для меня, Никона, – сказал Тарса.
– Только что-нибудь простое. Я не любитель вычурного оружия.
– Две пластины из лакированного черного дерева?
– Отлично, – ответил Шарроукин. – Прости, сегодня душа к ковке не лежит.
– Тебя все еще беспокоит миссия?
Шарроукин посмотрел через плечо на трудящихся Железноруких. Под покровом пара и на фоне пламени из горнов они казались какими-то гротескными чудовищами, ограми из пещер.
– Да, она меня все еще беспокоит.
– Ты не считаешь ее хорошей? – спросил Тарса, беря пемзу и придавая лезвие еще большую остроту.
– В том и проблема, она слишком хорошая, – ответил Шарроукин.
– «Око за око» – подход древний, как само время, – заметил Тарса. – И согласись, есть в нем некое оперное величие.
– Оперное? – приподнял бровь Шарроукин.
– Среди летописцев Сто пятьдесят четвертого экспедиционного флота было немало драматургов и поэтов. Я