Линли затянулся сигаретой, но, найдя ее вкус неприятным, затушил в пепельнице. Делая это, он резко дернул рукой, и пепел просыпался на манжету его рубашки. Они оба уставились на черную плюху, особенно яркую на белом.
— Хелен угораздило не вовремя тут оказаться — именно в этом месте, — ответил Линли. — Обойти это обстоятельство не было никакой возможности, Хейверс. Я не могу обращаться с ней по-особому только потому, что она мой друг.
— В самом деле? — спросила Барбара. — Что ж, я с удовольствием полюбуюсь вашей беспристрастностью, когда вы будете беседовать со старым приятелем.
— О чем это вы?
— Лорды Ашертон и Стинхерст, присевшие поразмышлять и поболтать о том о сем. Мне не терпится увидеть, как вы управляете Стюартом Ринтулом с той же железной хваткой, что и Хелен Клайд. Пэр — пэром, приятель — приятелем, итонец — итонцем. Но это ведь не важно? Ведь лорда Стинхерста тоже, к несчастью, угораздило не вовремя тут оказаться. — Она знала его достаточно хорошо, чтобы почувствовать, как в нем закипает гнев.
— И что же вы от меня хотите, сержант? Чтобы я проигнорировал факты? — Линли начал методично их перечислять: — Дверь из комнаты Джой Синклер в коридор заперта. Запасные ключи фактически недоступны. Отпечатки пальцев Дэвис-Джонса на ключе от единственного помещения, дающего доступ в комнату. Плюс его отсутствие — неизвестно сколько времени, когда Хелен спала. Вот уже сколько всего… а мы еще не выясняли, где Дэвис-Джонс был до часу ночи, прежде чем прийти к Хелен, и почему именно Хелен поместили в эту комнату. Очень кстати, не правда ли? Принимая во внимание, что у нас есть человек, якобы случайно заявившийся посреди ночи соблазнять Хелен, и как раз в тот момент, когда в соседней комнате убивали его кузину…
— Вот в чем крамола, не так ли? — заметила Барбара. — Не столько в убийстве, сколько в соблазнении.
Линли убрал в карман портсигар и зажигалку и, ничего не сказав, поднялся. Барбара и не ждала от него ответа. Да он ей и не требовался, так как она очень хорошо знала, что все его изысканное воспитание, призывавшее никогда не падать духом, летит к черту, когда затронуто его личное… Все было ясно как день. Как только Барбара увидела сегодня лицо своего шефа — когда леди Хелен через всю библиотечную комнату шла к нему в этом нелепом пальто, так жалко свисавшем до пят, — ей сразу стало понятно, что для Линли эта ситуация чревата тяжкими переживаниями и даже душевным кризисом…
На пороге появился инспектор Макаскин. Его лицо пылало от гнева, глаза метали молнии.
— Ни единого экземпляра сценария во всем доме, инспектор, — объявил он. — Получается, что наш добрый лорд Стинхерст сжег их все до единого.
— Вот вам и высшее общество, — пробормотала в потолок Барбара.
В нижнем северном коридоре, который составлял одну из сторон прямоугольника, окружавшего внутренний двор (нетронутый снег там доходил почти до середины окон), была дверь, выходящая на угодья за домом. В уголочке рядом с этой дверью Франческа Джеррард складывала ненужные в данный момент вещи, вроде резиновых сапог, рыболовных снастей, ржавого садового инструмента, плащей, шляп, пальто и шарфов. Леди Хелен, стоя на коленях перед этой кучей, отшвыривала один сапог за другим, в лихорадочных поисках пары тому, который она уже натянула. Заслышав звук неуклюжих шагов Сент-Джеймса, спускавшегося по ступенькам, она еще яростней стала копаться в мешанине сапог и рыболовных корзин: ей хотелось успеть улизнуть от него.
Но небывалая проницательность, которая всегда позволяла ему предугадать ее действия еще до того, она сама только-только успевала о них подумать, привела его теперь прямо к ней. Она услышала его тяжеловатое дыхание — из-за быстрого спуска по лестнице, и, даже не видя еще его лица, знала, что оно искажено досадой. Сент-Джеймса очень раздражала его немощность. Она отпрянула, почувствовав осторожное прикосновение к своему плечу.
— Хочу пройтись, — сказала она.
— Не стоит. Слишком уж холодно. И потом, мне было бы слишком тяжело угнаться за тобой, а я очень хочу поговорить с тобой, Хелен.
— Думаю, нам не о чем говорить. Сеанс подглядывания в замочную скважину ты уже получил. Или ты хочешь на закуску совсем пикантных подробностей?
Тут она подняла взгляд и увидела, что его серо-голубые глаза потемнели от боли. Но вместо того, чтобы порадоваться, что ее слова крепко его задели, она сразу же почувствовала себя побежденной и покорно встала, держа в руке ненужный сапог. Сент-Джеймс протянул к ней руку, и леди Хелен почувствовала, как его прохладные сухие пальцы сжали ее запястье.
— Я чувствовала себя настоящей проституткой, — прошептала она. Глаза ее были сухи и горели. Плакать она не могла. — Я никогда его не прощу.
— Я и не попрошу тебя об этом. Я пришел не извиняться за Томми, а только сказать, что сегодня он получил — прямо наотмашь — сразу несколько ударов. К сожалению, он был не готов справиться ни с одним из них. Правда иногда жестока. Но это он сам тебе объяснит. Когда сможет.
Леди Хелен с жалким видом теребила верх сапога, который держала в руках. Он был черный и испачкан вдоль верхнего края чем-то липким, отчего казался еще чернее.
— Ты бы ответил на его вопрос? — резко спросила она.
Сент-Джеймс улыбнулся, и его непривлекательное худое лицо преобразилось, потеплев.
— Знаешь, я всегда завидовал твоей способности проспать все что угодно, Хелен: будь то пожар, потоп или буря. Я часами лежал рядом с тобой, не сомкнув глаз, и проклинал твою настолько чистую совесть, что ничто не может нарушить твой сон. Я-то знаю, что, даже если прогнать через спальню Королевскую конную гвардию, ты и этого не заметила бы. Но я бы ему ни за что этого не сказал. Есть вещи, которые, несмотря на все, что случилось, касаются только нас с тобой. И честно говоря, эта — тоже.
И тут леди Хелен почувствовала, как подступают слезы, под веками стало горячо-горячо. Она, сморгнув, загнала их назад и отвела взгляд, не в силах ничего сказать. Сент-Джеймс и не ждал никаких слов. Он мягко увлек ее к узкой скамье на плетеных ножках, стоявшей у одной из стен. Над ней на крючках висело несколько пальто, он снял два, одно накинул на плечи ей, а вторым укрылся от холода, проникавшего сюда, сам.
— Помимо изменений, которые Джой внесла в сценарий, что-нибудь еще могло, по-твоему, привести к вчерашней ссоре? — спросил он.
Леди Хелен задумалась, напрягая память.
— Трудно сказать. Но нервы у всех были напряжены.
— У кого в особенности?
— У Джоанны Эллакорт, например. Судя по тому, я услышала прошлым вечером за коктейлями, она уже была несколько возбуждена той мыслью, что Джой, возможно, пишет пьесу, которая позволит ее сестре обрести былую популярность.
— И это, конечно же, беспокоило ее, да?
Леди Хелен кивнула.
— Кроме открытия нового театра «Азенкур», этой постановкой должны были отметить юбилей Джоанны — двадцать лет на сцене. Поэтому предполагалось, что главным персонажем в ней станет она, а не Айрин Синклер. Но у меня сложилось впечатление, что она вдруг сильно в этом засомневалась.
Леди Хелен рассказала об одной любопытной сценке в салоне, где вся компания собралась перед ужином. Лорд Стинхерст вместе с Рисом Дэвис-Джонсом стоял у рояля, просматривая эскизы костюмов, когда к ним скользящей походкой приблизилась Джоанна Эллакорт, продефилировав по комнате в блестящем платье с сильно открытым лифом — это теперь очень модно. Она взяла рисунки, и буквально через мгновение ее лицо сделалось неузнаваемым.
— Джоанне не понравились костюмы Айрин Синклер, — догадался Сент-Джеймс.
— Она заявила, что они все до единого изображают героиню Айрин… женщиной-вамп, кажется, так она сказала. Она скомкала рисунки и сказала лорду Стинхерсту, что его художникам по костюмам придется все переделать, если он рассчитывает на ее участие, после чего бросила все рисунки в камин. Она страшно разозлилась, а потом, когда стали читать пьесу в гостиной, по изменениям, внесенным Джой, поняла, что ее худшие опасения совсем не напрасны. Поэтому-то она и швырнула свой экземпляр пьесы на пол и — ушла. А Джой… что ж, у меня такое ощущение, что она наслаждалась произведенным эффектом и срывом читки.
— А какой она была, Хелен?
На этот вопрос нелегко было ответить. Потому что у Джой Синклер была поразительная внешность. Не красавица, объяснила леди Хелен, очень походила на цыганку, оливковая кожа, черные глаза, такие лица на римских монетах, четко очерченные, с печатью ума и силы. Она была женщиной, излучающей чувственность и жизнь. Даже нетерпеливый жест, которым она выдергивала из мочки уха надоевшую сережку, казался призывом к любви.
— Обращенным к кому? — спросил Сент-Джеймс.
— Трудно сказать. Но, по-видимому, самым интересным мужчиной здесь был Джереми Винни. Как только она вчера вошла в салон, он тут же вскочил — она пришла последней — и сразу к ней. А за ужином просто не отставал от нее.
— Они были любовниками?
— Судя по ее поведению — нет, исключительно дружеские отношения. Он посетовал, что пытался дозвониться до нее и на прошлой неделе оставил на ее автоответчике с дюжину сообщений. А она только засмеялась и сказала, что ужасно сожалеет, но она давно не прослушивает свой автоответчик, потому что уже на полгода задержала одну книгу, на которую у нее контракт с ее издателем, и ей не хочется чувствовать себя виноватой, выслушивая укоры и напоминания о сроках от своего издателя.
— Книгу? — переспросил Сент-Джеймс. — Кроме пьесы она написала еще и книгу?
Леди Хелен грустно рассмеялась.
— Невероятная женщина, правда? И подумать только, я чувствую себя просто героиней, если мне удается месяцев через пять просто ответить на письмо.
— Похоже, эта женщина могла возбудить и сильную ревность.
— Вероятно. Но я думаю, что главной ее чертой было то, что она, сама того не замечая, отталкивала людей. — Леди Хелен рассказала ему об одном эпизоде, когда все пили коктейли. Связан он был с картиной Рейнэгла