— Это не…
— … то, что я думаю? — Айрин почувствовала, что ее лицо кривится от подступающих слез. Это разозлило ее — что он по-прежнему способен довести ее до них. — Я не хочу этого слышать, Роберт. Хватит лгать. Хватит твердить: «Это случилось только раз». Все. Надоело.
Он схватил ее за руку.
— Ты думаешь, что я убил твою сестру? — Его лицо казалось больным, возможно, от недосыпа или от чувства вины.
Она хрипло рассмеялась, стряхнув его руку:
— Убил ее? Нет, это не в твоем духе. На что тебе мертвая Джой? В конце концов, ты не стал бы трахать труп.
— Этого не было!
— Тогда что я слышала?
— Не знаю, что ты слышала! Не знаю, кого ты слышала! С ней мог быть кто угодно.
— В твоей комнате? — последовал вопрос.
Его глаза в ужасе расширились.
— В моей… Рини, боже милосердный, это не то, что ты думаешь!
Она скинула с плеч его пальто. Когда оно упало, с пола взметнулось облако пыли.
— Это даже хуже, чем знать, что ты всегда был гнусным лжецом, Роберт. Потому что теперь… теперь и я стала такой. Боже, помоги мне. Я думала, что, если Джой умрет, я освобожусь от боли. Теперь я знаю, что мне не стать свободной, пока не умрешь ты.
— Как ты можешь так говорить? Ты действительно этого хочешь?
Она горько улыбнулась:
— Всем сердцем. О боже, боже! Всем сердцем!
Он отступил от нее, от лежавшего между ними на полу пальто.
Его лицо было пепельно-серым.
— Пусть так и будет, любимая, — хрипло прошептал он.
Линли нашел Джереми Винни на улице, на парковочной площадке, он укладывал в багажник взятого напрокат «морриса» свой чемодан. Винни был в пальто, перчатках и обмотан шарфом; от его дыхания в воздухе равномерно повисало облачко пара. Высокий лоб его розово блестел в лучах солнца, и почему-то казалось, что Винни изрядно вспотел, невзирая на холод. Линли отметил, что он отъезжает первым, необычная манера поведения для газетчика. Линли двинулся к нему по дорожке, под его ногами заскрежетал гравий и лед. Винни поднял голову.
— Рано едете, — заметил Линли.
Журналист кивнул в сторону дома, каменные стены которого были, как чернилами, разрисованы темными тенями раннего утра:
— Не очень-то хочется тут задерживаться.
Он захлопнул крышку багажника и проверил, надежно ли тот заперт. Он выронил ключи и, хрипло откашлявшись, нагнулся, чтобы водворить на место, в потертый кожаный футляр. И наконец, с умеренно скорбным видом посмотрел на Линли — такой бывает, когда первый шок прошел и огромность потери начинает нивелироваться бесконечностью времени.
— Мне почему-то думалось, — сказал Линли, — что журналист должен уезжать последним.
Винни издал резкий, короткий смешок, который относился, похоже, к его собственной персоне, смешок обличающий и недобрый.
— Соорудив репортаж с места преступления? Чтобы не меньше десяти дюймов на первой полосе? Не говоря уже о подписи крупными буквами и рыцарском звании за раскрытие преступления в одиночку? Вы так себе это представляете, инспектор?
Линли вместо ответа спросил:
— Все же почему вы оказались здесь в эти выходные, мистер Винни? Присутствие всех остальных можно так или иначе объяснить. Но ваше… Не могли бы вы вкратце объяснить мне, что и как?
— Разве вчера вечером вы не получили исчерпывающее объяснение от нашей очаровательной Элизабет? Я умирал от желания затащить Джой в постель. Или еще лучше: насиловал ее мозги для материала, который подтолкнет мою карьеру. Выбирайте любой вариант.
— Честно говоря, я бы предпочел правду.
Винни сглотнул, он явно был обескуражен: от полиции он ожидал чего угодно, только не спокойствия. Воинственного требования правды или провоцирующих тычков пальцем в грудь.
— Она была моим другом, инспектор. Вероятно лучшим другом. Иногда мне кажется, моим единственным другом. И вот ее нет. — Его глаза были полны муки, когда он отвернулся к спокойной глади лежавшего в отдалении озера. — Но люди ведь не понимают дружбу такого рода между мужчиной и женщиной. Они норовят что-то сюда приплести. Сделать из нее какую-то дешевку.
Линли был тронут горем журналиста, но, однако, заметил, что тот обошел его вопрос.
— Именно Джой устроила, чтобы вы сюда приехали? Я знаю, что вы звонили Стинхерсту, но это она подготовила почву? Это была ее идея? — Когда Винни кивнул, он спросил: — Но зачем?
— Она сказала, что тревожится из-за изменений в тексте пьесы, как их воспримут Стинхерст и актеры. Сказала, что ей требуется моральная поддержка на случай всяких недоразумений. Я несколько месяцев писал о том, как идет обновление «Азенкура». Ну и подумал, что вполне могу попросить, чтобы мне позволили присутствовать при читке. Поэтому я и приехал. Поддержать ее, как она и просила. Но, как оказывается, толку от меня ни малейшего… Она с таким же успехом могла приехать сюда одна.
— Я видел ваше имя в ее ежедневнике.
— Ничего удивительного. Мы регулярно обедали вместе. На протяжении многих лет.
— Во время этих встреч не говорила ли она вам что-нибудь про эти выходные? Какие-нибудь подробности? Чего от них ждать?
— Сказала только, что состоится читка и что все это может показаться мне интересным.
— Имелась в виду сама пьеса?
Винни вдруг задумался, устремив взгляд в никуда. Когда он все же ответил, его голос прозвучал так, словно его поразила какая-то мысль, которая раньше не приходила ему в голову:
— Джой сказала, что хочет, чтобы я обдумал предварительную статью о пьесе. Какие звезды будут приглашены, пару слов о сюжете, возможно, о материалах, которые она использует. Приезд сюда дал бы мне первые впечатления о характере постановки. Но я… эту информацию я мог бы с легкостью получить и в Лондоне, верно? Мы видимся… виделись достаточно часто. Может, она… опасалась, что с ней может что-то произойти, инспектор? Боже мой, может, она рассчитывала, что я-то уж позабочусь о том, чтобы люди узнали правду?
Линли никак не прокомментировал ни его откровенное неверие в силы полиции, ни самонадеянность: похоже, он искренне полагал, что какой-то журналист способен в одиночку раскопать правду,заменив полицию. Тем не менее он отметил, что, судя по реплике Винни, лорд Стинхерст верно определил цель приезда ушлого газетчика.
— Вы говорите, что она была чем-то обеспокоена?
— Она этого не говорила, — честно признал Винни. — И вид у нее был ничуть не испуганный.
— Почему она находилась в вашей комнате позапрошлой ночью?
— Она сказала, что слишком взвинчена и не может уснуть. После объяснения с лордом Стинхерстом она ушла в свою комнату. Но ей было как-то не по себе и поэтому пришла ко мне. Поговорить.
— Когда именно?
— Примерно в четверть первого.
— О чем она говорила?
— Сначала о пьесе. Что непременно хочет добиться ее постановки, независимо от намерений Стинхерста. А потом об Алеке Ринтуле. И Роберте Гэбриэле. И Айрин. Она гадко себя чувствовала — из-за Айрин, понимаете. Она… она отчаянно хотела, чтобы ее сестра снова сошлась с Гэбриэлом. Потому и хотела, чтобы Айрин участвовала в этой пьесе. Она думала, если их с Гэбриэлом свести вместе, то потом все наладится само собой. Она сказала, что хочет, чтоб Айрин ее простила, и понимает, что это невозможно. Но более того, мне кажется, она хотела простить себя сама. И не могла этого сделать, пока Гэбриэл и ее сестра были врозь.
Все это звучало вполне правдоподобно и как будто бы откровенно. Однако интуиция подсказывала Линли, что Винни о чем-то умолчал.
— Судя по вашим словам, она прямо-таки святая.
Винни покачал головой:
— Она была далеко не святой. Но она была настоящим другом.
— В какое время Элизабет Ринтул пришла в вашу комнату с ожерельем?
Прежде, чем ответить, Винни стряхнул снег с крыши «морриса».
— Вскоре после прихода Джой. Я… Джой не хотела с ней разговаривать. Опасалась, что начнется очередная ссора из-за пьесы. Поэтому я не впустил Элизабет внутрь, только приоткрыл дверь; комнату она видеть не могла. Но поскольку я не пригласил ее войти она, естественно, решила, что Джой лежит в моей постели. Это в ее духе. Элизабет не в состоянии постичь, что мужчина и женщина могут быть просто друзьями. Для нее беседа с мужчиной — это прелюдия к более близким контактам. По-моему, это довольно печально.
— Когда Джой покинула вашу комнату?
— Незадолго до часа.
— Кто-нибудь видел, как она уходила?
— Поблизости никого не было. Не думаю, чтобы ее кто-то видел, если только Элизабет не подглядывала из-за своей двери. Или, может, Гэбриэл. Моя комната как раз между их.
— Вы проводили Джой до ее комнаты?
— Нет. А что?
— Тогда она могла не сразу пойти к себе. Вы же сказали, что ей не спалось.
— А куда еще она могла пойти? А, на встречу с кем-то. Нет. Никто из приехавших ее не интересовал.
— Если, как вы говорите, Джой Синклер была просто вашим другом, как вы можете быть уверены что с кем-то другим ее не связывало нечто более тесного, чем дружба? С одним из присутствовавших здесь в эти выходные мужчин? Или, возможно, с одной из женщин?
При втором предположении лицо Винни затуманилось. Он моргнул и отвел взгляд.
— Мы друг другу не лгали, инспектор. Она знала все про меня. Я все — про нее. Она наверняка сказала бы мне, если… — Умолкнув, он вздохнул и устало потер лоб тыльной стороной руки, обтянутой перчаткой. — Я могу ехать? О чем еще говорить? Джой была моим другом. А теперь она умерла. — Винни говорил так, будто между этими двумя мыслями была связь.
Линли невольно заподозрил, что, возможно, так оно и есть. Подумав, что неплохо бы разобраться в отношениях этого человека и Джой Синклер, он сменил тему:
— Что вы можете сказать о некоем Джоне Дэрроу?
Винни опустил руку.
— Дэрроу? — тупо переспросил он. — Ничего. А я должен его знать?
— Джой знала. Это очевидно. Айрин сказала, что она даже упомянула о нем за ужином, возможно, в связи со своей новой книгой. Что вы можете об этом сказать?