— Она не видела, что вы за ней идете?
— Было темно. Я держался другой стороны дорожки, где заросли погуще. Она раза два или три обернулась. Я подумал, что она догадалась, что я там. Но она продолжала идти. Она немного опередила меня, канал сворачивает, поэтому я пропустил поворот на мельницу и прошел еще… наверно, ярдов триста. Когда я наконец сообразил, что потерял ее из виду, то стал прикидывать, куда она могла идти… ну идти у нас особо некуда… поэтому я быстро вернулся и пошел по тропинке к мельнице. Ярдов через тридцать наткнулся на ее чемодан.
— Она пошла дальше без него?
— Он был жутко тяжелый. Я подумал, что она пошла на мельницу, чтобы прислать за ним своего дружка. Поэтому решил подождать и схватить его прямо на тропинке. А с ней бы разобрался на мельнице. — Дэрроу налил себе еще и подтолкнул бутылку к Линли, но тот пить не стал. — Однако за чемоданом никто не шел, — продолжал он. — Я подождал минут пять. Затем пробрался по тропинке, чтобы получше посмотреть. Только подошел к поляне, из мельницы выходит этот парень — и деру. Обежал ее вокруг. Я услышал только, как зашумел мотор машины и он уехал. Вот так.
— Вы его разглядели?
— Где уж, здорово темно было. И я был слишком далеко. Через минуту я зашел на мельницу. И нашел ее. — Он поставил стакан на стол. — В петле.
— В точности так, как на полицейских фотографиях?
— Ну да. Только из кармана пальто торчал краешек бумаги, поэтому я вытащил его. Это была записка, которую я отдал полиции. Когда я ее прочел, то смекнул, что тот малый хотел, чтобы подумали, что она сама…
— Ясно. Но если бы вы оставили там чемодан, никто бы не подумал, что это самоубийство. Значит, вы забрали его домой.
— Да. Отнес наверх. Потом поднял тревогу с помощью записки из кармана. А ту, другую, я сжег.
Несмотря на все ужасы, которые пережил этот человек, Линли ощутил прилив злости.
Загубили женщину — безжалостно, хладнокровно. И пятнадцать лет эта смерть остается неотмщенной.
— Но зачем вы все это сделали? — спросил он. — Вы же наверняка хотели, чтобы убийца был наказан?
Взгляд Дэрроу отразил насмешливую усталость.
— Ты не представляешь, приятель, что значит жить в деревне, а? Не представляете, каково будет человеку, если все соседи узнают, что его вертихвостку жену удавил какой-то мерзавец, который, видите ли, умеет как надо пристроиться у нее между ног. И удавил не брошенный муж, заметьте, которого все в деревне поймут, а тот самый ублюдок, который трахал ее за спиной мужа. По-вашему, если бы я позволил всем узнать, что Ханна убита, ничто из этого не вышло бы наружу? — Хотя в его голосе звучала неуверенность, Дэрроу продолжил, словно отвечая: — А так Тедди хотя бы не знает, какой на самом деле была его мать. Ханну все равно уже было не вернуть А покой Тедди стоил того, чтобы позволить убийце скрыться.
— Пусть лучше его мать будет самоубийцей, чем его отец рогоносцем? — поинтересовался Линли.
Дэрроу со всей силы припечатал кулаком по заляпанному столу.
— Ну да! Это ведь со мной он живет эти пятнадцать лет. Это мне он каждое утро смотрит в глаза. И когда смотрит, то видит мужчину, боже ты мой. Не какого-то там скулящего гомика, который не смог заставить бабенку, на которой женился, выполнять супружеские обязанности. Думаете, тот парень смог бы удержать ее лучше меня? — Он налил себе еще виски, небрежно расплескивая его, когда бутылка соскользнула с края стакана. — Он наобещал ей преподавателей, уроки, роль в какой-то пьесе. Но когда все это прошло бы, что осталось бы…
— Роль в пьесе? Преподаватели? Уроки? Откуда вы все это знаете? Это было в записке?
Резко повернувшись к огню, Дэрроу не ответил. Но Линли уже понял, почему Джой Синклер названивала ему десять раз, чего от него добивалась. Без сомнения, в порыве гнева он невольно проговорился, существовал какой-то еще источник информации, который очень был нужен для ее книги.
— Или есть что-то еще, Дэрроу? Дневники? Ответа не последовало.
— Боже мой, дружище, вы уже зашли так далеко! Может, вы знаете имя убийцы?
— Нет.
— Тогда что вы знаете? И откуда знаете?
Дэрроу по-прежнему апатично смотрел на огонь.
Но его грудь вздымалась от подавленных чувств.
— Дневники, — сказал он. — Девчонка всегда была чертовски самовлюбленной. Все записывала. Они были в ее чемодане. Вместе с остальными вещами.
Линли знал, что, если он спросит, где они, Дэрроу заявит, что уничтожил их много лет назад. И выстрелил наугад:
— Отдайте мне дневники, Дэрроу. Не могу обещать, что Тедди никогда не узнает правды о своей матери. Но клянусь, что от меня он ее не узнает.
Подбородок Дэрроу дрогнул.
— Как я могу? — пробормотал он.
Линли продолжал давить:
— Я знаю, что Джой Синклер разбередила вашу старую рану. Заставила вас страдать. Но ради бога разве она это заслужила: умирала одна, с восемнадцатидюймовым кинжалом, воткнутым ей в горло? Неужели есть преступления, за которые следует наказывать столь чудовищно? А Гоуван. Он же совсем мальчик! Он вообще ничего никому не сделал — и все равно погиб. Дэрроу! Подумайте, дружище! Мы не можем не считаться с этими смертями!
Он сказал все, что мог. Оставалось только ждать, что надумает этот человек. Выстрелило в камине полено. Отскочил и скатился по решетке уголек. Над ними сын Дэрроу продолжал возиться в квартире. После мучительной паузы мужчина поднял отяжелевшую голову.
— Идемте в квартиру, — вяло произнес он.
В квартиру можно было попасть по лестнице, скорее наружной, чем внутренней, которая шла по задней стене здания. Под ней посыпанная гравием дорожка вела через буйные заросли заброшенного сада к воротам, за которыми расстилались бесконечные поля, их монотонная ровность нарушалась изредка случайным деревом, каналом, неуклюжими очертаниями ветряной мельницы на горизонте. Все было почти бесцветным под этим меланхоличным небом, и отовсюду веяло густым запахом торфа — свидетельство бесконечной череды наводнений и разложения, без которых эта пустынная часть страны просто немыслима. Вдалеке ритмично постукивали дренажные насосы.
Открыв дверь, Джон Дэрроу впустил Линли в кухню, где Тедди, стоя на четвереньках у ведра с водой, окруженный коробками с чистящими средствами, тряпками и циновками, чистил закопченную плиту, по возрасту значительно старше его самого. Пол был мокрым и грязным. Из радио на стойке орал простуженным голосом певец. При их появлении Тедди отвлекся от своих тяжких трудов, скорчив обезоруживающую гримасу.
— Она слишком долго дожидалась, пап. Тут надо действовать не тряпкой, а долотом.
Он ухмыльнулся, вытерев лицо рукой, отчего на щеке остался длинный след сажи. Дэрроу заговорил с ним с грубоватой нежностью:
— Спустись вниз, парень. Присмотри за пабом. Плита может подождать.
Парень обрадовался и, вскочив на ноги, выключил радио.
— Я каждый день буду понемногу ее скрести, ладно? И тогда, — он снова ухмыльнулся, — глядишь, к следующему Рождеству отчистим. — Он жизнерадостно им отсалютовал и убежал.
Когда дверь за мальчиком закрылась, Дэрроу сказал:
— Я держу ее вещи на чердаке. И буду благодарен, если вы там их и просмотрите, чтобы Тедди ненароком на вас не наткнулся и не сунул нос куда не надо. Там холодно, так что пальто не снимайте. Но свет там есть.
Он провел его через скудно обставленную гостиную в темный коридор, куда выходили двери двух спален. В конце его имелся в потолке люк, через который можно было проникнуть на чердак. Дэрроу толкнул дверь вверх и выдвинул вниз складную металлическую лестницу, довольно новую по виду.
Словно прочитав мысли Линли, он сказал:
— Я прихожу сюда время от времени. Когда мне нужно напомнить себе об этом.
— Напомнить?
Дэрроу ответил на вопрос сухо:
— Когда меня тянет к женщине. Приду, полистаю тетрадки Ханны, и никакого зуда, как рукой снимает.
Он поднялся по лестнице.
Чердак очень напоминал гробницу. Здесь было пугающе тихо, очень душно и почти так же холодно, как на улице. На картонных коробках и сундуках густым слоем лежала пыль, при малейшем движении она вздымалась вверх удушающими клубами. Помещение было маленьким, пропитанным запахами времени: слабым ароматом камфары, одежды, отдающей плесенью, и древесной гнилью. Робкий лучик дневного света пробивался сквозь единственное, все в полосах окошко под самой крышей.
Дэрроу потянул за шнурок, свисавший с потолка, и лампочка выпустила конус света. Он кивнул в сторону двух сундуков, стоявших по обе стороны от единственного деревянного стула. Линли заметил, ни на стуле, ни на сундуках пыли не было. И спросил себя, как часто Дэрроу навещает эту могилу своего брака.
— Ее вещи лежат как попало, — сказал мужчина, — потому что меня не очень заботило, что я со всем этим сделаю. В ту ночь, когда она умерла, я в спешке вывалил ее шмотки из чемодана в комод, перед тем как звать деревенских на помощь. А уж потом, после похорон, запихнул все в эти два сундука.
— Почему в ту ночь на ней были два пальто и два свитера?
— Жадность, инспектор. В чемодан уже не лезло. А взять хотелось, вот и пришлось бы либо надеть, либо так нести. Надеть-то было проще. Было довольно холодно. — Дэрроу достал из кармана связку ключей, открыл сундуки и откинул на обоих крышки. — Я вас здесь оставлю. Дневник, который вам нужен, сверху стопки.
Когда Дэрроу ушел, Линли надел очки для чтения. Но он не сразу взял пять тетрадок в переплетах, которые лежали поверх одежды. Сначала он решил осмотреть вещи, хотел понять, какой была Ханна Дэрроу.
Вещички были из тех, что шьются подешевле в надежде, что сойдут за дорогие. Они были вызывающими — свитера, расшитые бусинами, облегающие юбки, короткие просвечивающие платья с очень открытым вырезом, брюки с узкими, расклешенными книзу штанинами и застежкой-молнией спереди. Когда он осмотрел брюки, то увидел, что материал растянулся, отъехав от металлических зубцов, значит на ней они сидели очень плотно, облегая фигуру.