– Кукушонок? – спросил граф.
Мельник вздохнул и потер затылок. За окном становилось все громче.
– Занималась буря хлеще этой, – рассказывал мельник. – Приехал некто – не представился. Но по одежде сразу смекнул – знатный. И у знатного этого на сносях служанка была. Без слез не взглянешь – кожей обтянутая вся. Просит ночлег. Что я, нехристь? Вот и не отказал. Да давно я людей не видывал – хотел повидать кого. Я как своего мальчонку младшого схоронил, так и сидел, как зверь в норе. А тут хоть речь людскую вспомнил. Ну, уж не помню, сколько прожили у меня эти, знатные. Остальная ребятня моя не были рады – да что с них брать. Ну, гостят, а однажды ночью спускаюсь – а служанка грудью кормит. Бледная – ни кровинки! Того гляди, думал, уж подохнет, а нет! Смеется! Ну дура-дурой, а счастливая! И этот, знатный, сидит рядом. Ну а я ж мужик с виду-то да, а сердце ж доброе. Заболело, снова о своем мальчоночке вспомнил – и сорока дней не прошло. А знатный этот заметил, что глаза-то у меня на мокром месте. Ну и отвел в сторонку, да и говорит: хочешь, у тебя поживет ребенок? Я и стал, как дуб. А он, знатный этот, продолжает: мол, пущай поживет, а потом приеду да заберу, чтобы не в тягость. Вот сердце больное и не подумало, что в тягость, взял уж… вот и оно.
– У вас есть нужда в деньгах? – спросил Рене.
Сонливость как рукой сняло.
– Нет-нет, господин! – замотал головой дикобраз. – Он все присылает нам на мальчонку. По праву сказать, недурно так присылает. Ни о чем не жалею.
Рене поджал губы, кивнул и посмотрел на лестницу. Хоть глаза и не видели, сердце все равно ощущало присутствие.
– А вы о чем жалеете? – спросил мельник.
Граф Готье глубоко вздохнул, взъерошил волосы. Поглядев на мельника, вдруг вновь ощутил страшный укол. Что-то постыдное, неправильное. Он хотел извиниться, выйти под проливной дождь, прям как есть, оставить вещи, слуг, лошадей, все оставить, лишь бы этот дикобраз не смотрел на него так.
«Много о чем, по правде говоря…» – подумал Рене.
Сжав край сорочки в руках, граф вновь думал о цели своей поездки. Как будто черновик тех слов, которые собирается сказать генералу Норрейсу, встал перед глазами.
«Мастер Норрейс, вам грозит опасность. Прошу, выслушайте меня…» А дальше слова обрывались. Но это сейчас не так важно. Неужто Рене не найдет что сказать? Быть может, Норрейса уже кто предупредил – кто знает! Может, вовсе не придется ничего говорить. Генерал кивнет с довольной улыбкой и даст понять, что он сам прекрасно осведомлен.
Впрочем, сейчас нельзя гадать.
– Я исправлю свою ошибку, – уверенно произнес Рене, глядя под ноги.
– Мир, в котором мы совершили ошибку, отличается от того мира, в котором мы исправляем ее, – молвил голос, заставивший графа резко поднять глаза.
Это не был мельник. Перед ним стоял Уолтер Деверо.
– Стой! – крикнул Рене, подскочив на ноги и резко ударившись головой.
– Мастер Готье, вы ударились! Боже, есть кровь? – раздалось совсем рядом.
Рене попытался встать, не понимая, где находится. Голова шла кругом, медленно подступала тошнота.
– Вам приснился дурной сон? – обеспокоился слуга.
– Где мы? – спросил Рене, оглядывая карету.
– Прибыли в Лондон, ваша светлость.
Как будто лишь сейчас Рене понял в полной мере, что пути назад уже не будет.
Карету и дом разделяло совсем небольшое расстояние, но дождь сделал все возможное, чтобы затруднить этот путь. Затекшие ноги с трудом преодолели несколько ступеней. Может, дело было вовсе не в этом, но Рене не мог признаться даже самому себе. Он постучал в дверь, и стук отозвался в сердце бледной надеждой – вдруг ему не откроют? Вдруг генерал Джон Норрейс, хоть и получил письмо, хоть и ответил на него, хоть и заверил, что ждет графа, тем более раз граф спешит сообщить что-то безотлагательной важности, может, все-таки повезло и хозяина дома сейчас нет? И все же эта малодушная надежда растаяла в тот же миг, как дверь отворилась. На пороге стояла желтолицая служанка со впалыми щеками и воспаленными глазами. Рене едва сдержал себя от того, чтобы шагнуть назад, под дождь, лишь бы отстраниться от этого неприятного лица. Два глаза, казалось, смотрели немного в разные стороны.
– Проходите, – не спросив ничего, молвила служанка и впустила гостя.
– Я граф Готье, – немного растерянно представился Рене.
– Я знаю, – ответила служанка, закрывая дверь.
И без того отталкивающее лицо исказилось от напряжения.
– Мастер Норрейс еще спит, – произнесла служанка, глядя на свои руки.
– Вот как… – согласно кивнул Рене, хотя никакого вопроса и не было.
– Прошу за мной. – Служанка покашляла в кулак и последовала по коридору.
Его привели в просторный зал с высокими окнами. Одно из них прямо сейчас расшторила вторая служанка. Пасмурное небо угрюмо и неохотно делилось бледным светом. Рене не успел было спросить, когда мастер Норрейс будет готов его принять, как понял, что остался один. Служанки исчезли. С одной стороны, камень упал с души – женщины были скверные и угрюмые. С другой стороны, Рене остался один на один со своими тревогами, в полном непонимании, чего и когда ожидать, к тому же даже не предложили чаю. С тяжелым вздохом граф опустился на край дивана, и мысли как будто материализовались. Прямо перед ним на низком деревянном столике стоял чайный набор, из фарфоровой чашки поднимался пар. Рене смотрел на посуду, на изломы форм. Представил, как одна из этих женщин с узловатыми пальцами и рыбьими глазами заваривала его. Чаю сразу расхотелось. Рене уткнул локти в колени, сложил руки замком и уперся в него лбом.
«Может, попросить разбудить Норрейса?..» – вдруг подумал граф.
Он огляделся по сторонам – нет ли в комнате часов. Тиканья не слышал, но, быть может, просто слух подводит. Нет. Часов не было. Но все ощущения подсказывали, что уже довольно поздно, даже для мастера Норрейса. Особенно для генерала Норрейса. Сидеть и ждать было сродни пытке. Рене поднялся на ноги, стал рассматривать стройные ряды узких шкафов. Чем дольше Рене оглядывался, тем больше приходил к выводу: помещение, должно быть, служит библиотекой. В стене напротив был арочный проход, вероятно, в читальный зал. Ноги сами повели к арке. Прежде чем переступить порог, какая-то мысль проскользнула так быстро, что сам Рене не смог бы сказать, о чем она была и на что похожа. Больше походило на ощущение, когда чувствуешь знакомый запах из детства. Эта комната Рене пришлась по душе – здесь было больше света и вместо мрачно нависающих шкафов на стенах цвели гобелены. Сцены охоты немного отталкивали, а море влекло и завораживало. Граф высоко задрал голову, рассматривая полотно, где Ад разверзся прямо посреди океана. Пламя стелилось прямо по волнам, а разломанные надвое суда шли ко дну. Мачты напоследок тянулись к небу, но небеса заволокло грозовыми тучами, и они не внимали ничьим молитвам. Затылок начал затекать, Рене опустил голову и растер шею. Только сейчас он встретился взглядом с тем, кто все это время безмолвно наблюдал. На низком диване полулежал мужчина, который никак не подходил такому дому. Увидь его Рене в кузне, конюшне или при любом тяжелом труде – еще бы поверил. Но здесь, в зале, было странно видеть этого мужчину с обгорелым лицом. На коже то и дело проступали темные пятна. Светлая борода и волосы местами поседели.
– Кажется, мы с тобой слишком рано пожаловали, – произнес он.
Слова казались грубыми, точно у мастера не было мелкого зубила. Сам будучи иностранцем, Рене довольно чутко прислушивался к речи как своей, так и чужой. Весь опыт подсказывал, что перед ним точно не британец и не француз. Если делать ставку, то либо немец, либо русский.
Рене заложил руки за спину и окинул незнакомца взглядом. Судя по расплывшимся пятнам, которые когда-то могли быть четкими рисунками, граф решил, что перед ним моряк.
– Что весьма досадно, – кивнул Рене. – Мое имя – Рене Готье.
Морской волк удивленно вскинул брови. Взгляд ожил. С томностью синего кита, переворачивающегося набок, он поднялся в полный рост. Диваны выглядели нелепо на фоне этого великана. Рене представил, как бы померкли те шкафы из соседней комнаты. Интересно, кто выше?
– Капитан Михель Ландсберг, к вашим услугам, – представился он.
Рене кивнул и вежливо улыбнулся. Ожидания, что Михель подаст руку, не оправдали себя.
– Наслышан о вас, – учтиво, но холодно ответил Рене.
– Вероятно, – пожал плечами Михель. – И все же, надеюсь, вы сказали это из вежливости. Помнится, вы воспитанник графа Деверо, а из его уст похвалы не стоит ожидать, особенно в мой адрес.
Рене смутился. Крайне неприятно общаться с тем, кто знает о тебе больше, чем ты о нем. В голову пришло, что самое время вежливо раскланяться и пойти в другую комнату дожидаться генерала, но в сердце сразу вспыхнуло возражение, к которому пришлось прислушаться.
– Вы знали мастера Уолтера? – спросил Рене.
– Достаточно хорошо, чтобы он считал меня своим врагом, – самодовольно усмехнулся Михель.
– И вы нашли уместным хвастаться этим передо мной? – спросил Рене.
– Вполне себе, мой друг! – заметно оживился Михель. – Я горжусь могуществом и величиной своих врагов. Хвастать так хвастать – среди них есть могущественные владыки Запада и Востока. Они немало готовы заплатить за мою голову, что мне безумно льстит.
– Мне жаль, капитан Ландсберг, что ничем не могу ответить на ваш восторг по этому поводу, – холодно ответил Рене и вновь принялся рассматривать гобелены.
Довольно очевидно читалась прямая и понятная попытка просто отстраниться от неприятного собеседника.
– Вот мне интересно. – Михель принялся расхаживать по залу.
Рене делал вид, что не слушает.
– Граф Деверо сам пристрастил тебя к той науке или твоя душа сама этим загорелась? А наставник лишь направил пламя? – Капитан Ландсберг бросил эти слова в пустоту, наугад, будто бы сам себе, но они ударили в цель.
Рене сглотнул. По спине пробежал холод.
– Он пристрастил меня ко многим наукам, – отрезал Рене и собирался было покинуть зал.