«Пока производимый тобою выбор министров, — писал Великий князь Николай Михайлович, — при том же сотрудничестве, был известен только ограниченному кругу людей, дела могли еще идти; но раз способ стал известен всем и каждому и об этих методах распространилось во всех слоях общества, так дальше управлять Россией немыслимо.
Неоднократно ты сказывал мне, что тебе некому верить, что тебя обманывают. Если это так, то то же явление должно повторяться и с твоей супругой, горячо тебя любящей, но заблуждающейся благодаря злостному сплошному обману окружающей ее среды. Ты веришь Александре Феодоровне. Оно и понятно. Но то, что исходит из ее уст, есть результат ловких подтасовок, а не действительной правды. Если ты не властен отстранить от нее эти влияния, то, по крайней мере, огради себя от постоянных систематических вмешательств этих нашептываний через любимую тобою супругу.
Если твои убеждения не действуют, а я уверен, что ты уже неоднократно боролся с этими влияниями, постарайся изобрести другие способы, чтобы навсегда покончить с этой системой… Твои первые порывы и решения всегда замечательно верны и попадают в точку»…
Слова письма, как иглы, вонзались в сердце. Государь знал, что Великий князь либерально настроен, что он принадлежит к придворной фронде, что при случае он не прочь сыграть в Филиппа Эгалите. Знал также Государь, что Николай Михайлович умен, образован, способен неплохо разбираться в сложных, запутанных процессах жизни и давать верную оценку.
Государь снова встал и начал ходить. Так было легче думать, чтобы разогнать тоску. Ах, эта тревога, эти муки душевные — они терзали его. Спали занесенные снегом поля, спала ночная лиловая мгла, спали люди, звери, птицы. Только властелин этой огромной страны не спал и не находил себе покоя.
«Может быть, он действительно прав, — думал Государь, — во всяком случае искренен. Он написал ужасное письмо, потому что желает блага. Но ведь все мои советники на словах желают только блага, а смотришь — выходит плохо. Николай Михайлович гордится независимостью своих взглядов, но ведь ни для кого не секрет, что мнения его не свободны от влияния окружающей среды. Он грешит тем грехом, в котором упрекает других. Он судит о вещах, рассматривая их под своим углом зрения и находясь при одном настроении — непроходящей ненависти к Аликс, к Распутину и Протопопову. В таком положении легко ошибиться…»
Опять сел, опять начал курить. Вот в руках Государя другое письмо. На плотном золотисто-кремовом листе с бледно-голубым маленьким гербом в левом углу бежали строчки крупного почерка Великого князя Александра Михайловича. Их связывала долголетняя сердечная дружба; великому князю поверял он свои заветные мысли. Но вот пролегла и тут черная полоса. Дружба осталась, но появилась сдержанность, натянутость, какая-то неловкость в отношениях.
«Нельзя править в полный разрез с желаниями всех верноподданных, — писал Великий князь в письме, датированном 4 февраля 1917 года. — Репрессивная политика только расшатывает монархический принцип. Твои советники продолжают вести Россию и тебя к верной гибели. Недовольство растет с большой быстротой, и чем дальше, тем шире становится пропасть между тобою и народом… Приходишь в полное отчаяние, что ты не хочешь внять голосам тех, которые знают, в каком положении находится Россия…»
Еще прошла по сердцу новая волна страданий. Государь находился в том состоянии морального и физического переутомления, когда человеку трудно отдавать себе ясный отчет в своих переживаниях, чувствах, настроениях и в огромных сложностях жизни огромной страны. Все представлялось как бы в густом тумане, через который едва-едва проступало что-то смутное, неопределенное, тревожное, страшное, зловещее…
И как всегда в минуты острых нравственных страданий и душевной тоски, Государь обратился к Богу, ища у Него защиты, в молитве успокоения. В спальне, в мягком свете электрических ламп, отсвечивал бледным сиянием серебра образ Христа, привезенный ему из Иерусалима. Это была голова Иисуса в терновом венке. Острые шипы вонзились в мертвенно-бледное тело. По лбу и по щекам стекала каплями кровь. В голубых глазах, устремленных ввысь, светилось неземное вдохновенное сияние, а в заостренных углах осунувшегося лица была запечатлена нечеловеческая мука.
Государь долго смотрел на лицо Христа, не произнося ни слова. Как будто хотел оторваться от земли, оставить свою плоть и приблизиться духом к величайшей тайне. Скоро он увидел, как вокруг головы Спасителя залучился свет. Ему стало казаться, что Христос ожил, смотрит на него. Что-то дрогнуло в сердце, оборвалась тяжесть земная, и зашептал Государь, обращаясь к Распятому. Он сказал Ему, что пришел со своим крестом, что устал в пути, что душа изранена, что сочится кровью сердце, что все благие намерения обратились в прах…
Когда Государь окончил молиться и, утомленный, сел в спальне на кровать, он увидел белый конверт, лежавший на подушке. Это было письмо от Аликс, положенное камердинером по ее приказанию. Иногда, расставаясь с мужем, Царица оставляла ему такие письма. В этом было что-то девическое, нежное, родное.
«Мне так страстно хотелось бы помочь тебе нести твое бремя, — писала Царица. — Что я могу сделать? Только молиться и молиться за тебя. Наш дорогой друг в ином мире тоже молится за тебя — так он еще ближе нам…
Только будь тверд, покажи им властную руку. Я знаю слишком хорошо, как ревущие толпы ведут себя, когда ты близко. Они еще боятся тебя и должны бояться еще больше, так что, где бы ты ни был, их должен охватывать все тот же трепет. И для министров ты тоже такая сила и руководитель…
Боже мой, как я люблю тебя. Все больше и больше; глубоко, как мать, с безумной нежностью… Да хранят тебя светлые ангелы. Христос да будет с тобою, и Пречистая Дева да не оставит тебя…
Чувствуй мои руки, обвивающие тебя, мои губы нежно прижаты к твоим, — вечно вместе, всегда неразлучны. Прощай, моя любовь».
Сердце Государя сжалось от острой жалости. Он понял по тону письма, что писала его Аликс в состоянии крайнего душевного напряжения, надрыва и надлома. Он живо почувствовал душевную драму больной, истерзанной, затравленной и оклеветанной женщины. Что-то растерянное, неестественное и по-детски жалкое слышалось в ее утверждениях о трепете ревущих толп.
— Милая, дорогая, бесценная Аликс, — прошептал он. — Вот во что обратилось то солнечное счастье, о котором мы когда-то мечтали…
На глазах Государя навернулись слезы и медленно скатились по бледно-серым щекам.
А за окном тянулась длинная зимняя ночь. Стояла полупрозрачная темень. Уходили вдаль неживые снега. Синий императорский поезд мчался к Смоленску.
В Ставке
Государь прибыл в Могилев, где находился Штаб Верховного главнокомандующего, 23 февраля, после двухмесячного отсутствия.
Был морозный, сухой, безветренный вечер. Догорала заря. Тускнели багряно-золотистые краски; царственное великолепие на небесах постепенно переходило в темные тона. Над долиной Днепра спускался сумрак; дальние леса по ту сторону реки чернели над белыми снегами. Тишина немая стояла над засыпающей землей. Кое-где уже зажгли огни.
На вокзале Государя встретили старшие чины Ставки. Так было всегда. Но в этот раз обычная встреча произвела на него более живое, радостное и бодрое впечатление. Увидев собравшихся генералов, Государь почувствовал какую-то особенную, почти родственную, близость к этим седоусым старикам; каждый из них стоял у большого дела — творил то, что помогало победе над врагом. Государь надеялся, что здесь, в провинциальной тишине, вдали от кипящих, шалых страстей столицы, он найдет душевное успокоение и моральную поддержку. Он по-настоящему сильно любил христолюбивое русское воинство. Военная среда была ему ближе, понятнее, роднее. Изверившись почти во всех, Государь верил генералам, офицерам и солдатам. Он думал, что армия — это гранитная твердыня, о которую разобьется немецкий меч и русская крамола.
«Армия никогда не посрамит земли Русской». Эти слова он говорил не раз и не одному из своих подданных. Однажды, воспользовавшись добрым расположением Государя, один из царедворцев В. И. Мамонтов сказал ему:
— Ваше Величество, я ни минуты не сомневаюсь в доблести наших войск, я верю в их беззаветную храбрость и их желание победить врага, но я боюсь, что ежеминутно могущие начаться волнение в тылу помешают вам окончить войну, как вы надеетесь…
Государь воскликнул с нескрываемым изумлением:
— Да вы с ума сошли; вам все это приснилось, и приснилось когда же? Чуть не накануне нашей победы? И чего вы боитесь? Сплетен гнилого Петербурга и крикунов в Думе, которым дорогá не Россия, а их собственные интересы? Можете быть спокойны… Победа теперь уже не за горами.
Армия вызывала восхищение Царя и восторженные отклики: «Армия — страж России. Армия — это все лучшее, что Россия дала. На боевых полях льется священная, жертвенная кровь за Отечество»…
Воля к победе была у Государя сильнейшим императивным чувством. Мысль о победе стала навязчивой идеей. Дни и ночи он думал только о выигрыше кампании. Победа открывала перед Россией широкие, светлые горизонты. Государь верил в победу, потому что для этого были налицо все данные: враг измотан, Россия пережила свои трудные моменты, армия вооружена, сильна, она способна и она готова выиграть последнюю битву.
Вместе с тем Государь не закрывал глаз на возникшие в последнее время серьезные затруднения с довольствием войск и больших городов. Продукты питания и военное снабжение проходили далекий путь из Сибири. На этих колоссальных пространствах проблема железнодорожного транспорта приобретала исключительное значение. Паралич сообщений мог привести к неожиданным роковым последствиям.
В том положении, в каком находился Государь, каждый человек мог бы ослабеть, опустить руки, поддаться чувству усталости, апатии или озлобленности. Но он ни на один момент не забывал лежащей на нем ответственности и его исторической миссии. Воля к победе, воля к жизни и чувство долга превышали в нем личные переживания. С целью наладить все вопросы, которые его тревожили, Государь прибыл в Ставку.