Россия шла к своему рассвету мирным путем. Интеллигенция не приняла реформ сверху, с высоты престола. Она продолжала революционную тактику борьбы с Царем. Сколько нужно было бросить в души соблазна, чтобы разрушить тайное очарование и мистику, которая окружала трон! Сколько нужно было усилий, чтобы выветрить, рассеять и уничтожить духовную силу, которая незримо крепила Царя и народ в одно монолитное целое! И они достигли своего. Если капля долбит камень и ржа точит железо, то как могло не поддаться воздействию слов человеческое сердце? «Горе тому, кто соблазнит единого от малых сих»…
Была та смутная пора,
Когда Россия молодая,
В трескучих фразах утопая,
Кричала Герцену ура.
Все пробудилось, все восстало,
И все куда-то понеслось.
Куда, зачем? — само не знало,
Но все вперед, во что б ни стало,
Спросонок пер ленивый росс.
Чиновники, семинаристы,
Кадеты, дамы, гимназисты,
Квартальные, профессора,
Грудные дети, фельдшера,
Просвирни, даже генералы —
Все поступило в либералы,
И всякий взяточник орал:
«Я прогрессист. Я либерал»…
Интеллигенция лила воду на чужую мельницу и сама себе рыла могилу. В глубоком подполье, скрыто, по низам, орудовали другие силы — люди с опустошенными, выхолощенными душами. Эти люди представляли из себя единение рабов, без нации, без традиций, без веры в дух, без любви, без красоты, без нравственности. Это были низы, чернь, объединенные в ненависти, в зависти, в духовном убожестве. Это о них сказал Достоевский в «Бесах» словами Степана Трофимовича Верховенского:
«Я расскажу о том подлом рабе, о том вонючем и развратном лакее, который взгромоздится на лестницу с ножницами в руках и раздерет божественный лик великого идеала во имя равенства, зависти и пищеварения»…
У этих людей большевицкой, коммунистической партии, вождь которой Владимир Ленин находился за границей, ложь и провокация были возведены в систему. У них ничего не было святого. Они отрицали все: духовные понятия, совесть, честь, порядочность, мораль. Все это буржуазные предрассудки. Реально существует только материализм, борьба классов, борьба за кусок хлеба. В этой борьбе надо перегрызть, перервать горло всякому, кто станет поперек дороги. Главари этой партии, скрываясь по заграницам, пользовались покровительством западных демократий и лгали, клеветали и поносили ненавистный им царский режим.
«Борьба против самодержавия имеет общеевропейское значение, — писал из Сорренто Максим Горький, обращаясь к англичанам. — Если правительство одержит верх, у ваших дверей будет существовать очаг, вокруг которого зародятся разные катастрофы. Британцы! Вы должны сделать выбор. Будете ли вы поддерживать ТИРАНА с его сателлитами или молодую, поднимающуюся демократию?.. Черные вести идут из России — подлые вести о том, что духовно мертвое, спившееся кровью, пьяное от сладострастия жестокости, обезумевшее от преступлений русское правительство начинает варварский поход»…
Какие цветы красноречия! Какая напыщенность и пошлость выражений! Верил ли Горький в то, что писал? Или сознательно лгал? Или —
О правде красивой тоскуя,
Так жадно душой ее ждешь,
Что любишь безумно — как правду —
Тобой же рожденную ложь…
О русской «несвободе» кричали все: кричали в Думе, в судах, в толстых периодических журналах и в ежедневной прессе. Суды над политическими преступниками неизменно превращались в суды над государственным режимом. Политические раковые опухоли все больше и больше поражали организм России. Причину болезни видели в одном: в режиме самодержавия. Писателю-революционеру Горькому вторил просвещенный интеллигент-барин, красавец и умница, блестящий адвокат и выдающийся депутат Думы. Не за границей, а в России, не тайком, а гласно и публично он говорил:
«И потому у них другая политика, политика определенная: раздражать общество, возмущать общество, ослаблять общество, бороться с обществом, наконец, как венец всего этого, поддерживать атмосферу беззакония и произвола… Есть и другая политика, политика узурпаторов: это политика, которая ставит свои интересы выше всей страны, которая не доверяет стране, которая всех боится, а защищает только себя»…
Ему рукоплескали, его поздравляли, жали крепко руки, его мужеством восхищались. Он искренно верил в то, что говорил, потому что это был его политический идеал — идеал свободы, рожденный в душе человека-романтика. А дальше, ниже, в другой среде, шел духовный маразм, нравственное и художественное омертвение и опустошение душ, что-то напоминающее картины из мертвого, сумасшедшего дома. На виду у всей столицы, стараясь всех перекричать «крикомордным» криком, балаганом, бредом сумасшедшего, «люди грядущего» — «вкупе и влюбе массомясая, быкомордая орава» (так они называли сами себя) вопили словами «простыми, как мычание», открывали миру свои «новые души, гудящие, как фонарные дуги». Они звали «человечий табун» в земной рай, который они построят «для всех, кроме нищих духом», — «в него будет вхож и нераскаянный убийца, и любовями всевозможными разметавшийся прелюбодей»…
Изорвите все, что чтили и чтут,
И она, обетованная, окажется под боком,
Вот тут…
Хулиганствуя, кощунствуя и богохульствуя, «они вливали в души тепло прохладной „шпаны“ всех мастей, сортов и рангов яд. Долой вашу любовь, долой ваше искусство, долой ваш строй, долой вашу религию»…
Нам написали Евангелие,
Коран,
Потерянный и возвращенный рай,
И еще, и еще.
Многое множество книжек —
Каждая радость загробную сулит, умна и хитра.
Здесь, на земле, хотим
Не выше жить и не ниже
Всех этих елей, домов, дорог, лошадей и трав.
Нам надоели небесные сласти,
Хлебище дайте жрать ржаной…
Этих людей не держали в сумасшедших домах, хотя они представляли полноценный и драгоценный объект для психиатров. В них находили что-то своеобразное, не затхлое, новое. С диким восторгом застоявшихся жеребцов (по выражению Розанова) петербургские снобы слушали человека в желтой кофте, который плевался, сморкался и вопил в прокуренном зале на Обводном канале:
Вы думаете — это солнце нежненько
Треплет по щечке кафе?
Это опять расстрелять мятежников
Грядет генерал Галифе!
Выньте, гулящие, руки из брюк —
Берите камень, нож или бомбу,
А если у которых нету рук —
Пришел чтоб и бился лбом бы!
Идите, голодненькие, потненькие, покорненькие,
Закисшие в блохастом, грязненькие!
Идите!..
Чтоб флаги трепались в горячке пальбы,
Как у каждого порядочного праздника —
Выше вздымайте фонарные столбы
Окровавленные туши лабазников…
Шел третий год войны. В жерло печи, пасть которой на русском фронте начиналась у Балтийского моря, а кончалась у Индийского океана, в Персии, символический кровавый Молох неустанно бросал человеческие массы. Под знаменами России находилось уже 15 миллионов солдат. Напряжение государства достигло неимоверной степени. Миллионы погибли, миллионы калек, изуродованных, ампутированных — разошлись по стране. Миллионы матерей, вдов и сирот оплакивали родных и близких, миллионы находились в страхе. Чувствовалась надвигающаяся усталость.
В этой войне у России были и победы, и поражения. Они были у всех воюющих. Война не бывает без неудач. Англичане к этому относились спокойно: «Мы можем проиграть все сражения, за исключением последнего»… У нас в России было иначе. Великая Галицийская битва, брусиловское наступление и громкие победы на Кавказе, блеснувшие золотым сиянием славы, — показали искусство вождей и доблесть войск. Но эти победы не внушили интеллигенции чувства национальной гордости, уважения и доверия. Интеллигенция охотнее видела наше поражение в 1915 году, когда мы отступали без снарядов. «Как можно воевать с таким никудышным правительством? Как можно доверять ему судьбу государства?..»
В 15-м году общественность окончательно свернула на роковую дорогу. Государственная дума раз навсегда решила, что царское правительство может быть только плохим. Взаимная неприязнь и страстность усиливали борьбу. Началась систематическая травля правительства. Ругать правительство, презирать правительство стало правилом хорошего демократического тона. Чем больше правительство подвергалось нападкам, тем неспокойнее шла его работа; чем нервознее было состояние травимых министров, тем хуже они могли управлять своими министерствами. Получился порочный круг. Частой сменой министров Государь пытался найти таких, которые бы удовлетворили Думу. Свистопляска только ухудшала положение.
А рядом с этим, пользуясь этим и руководя русскими настроениями, работали, не покладая рук, три инородные силы: немецкая, английская и еврейская. Работали независимо друг от друга, имея в виду каждая получить свою выгоду от разложившейся, уставшей и обессиленной России. Они не распределяли между собой ролей, не сговаривались, не разделяли зон влияний, не осведомляли друг друга о своих планах и намерениях и не создавали коалиций. В данном отрезке борьбы наличие посторонних сил признавалось весьма благоприятным.
Германия задыхалась в тисках блокады. Она умирала с голоду. Женщины рожали детей без ногтей и волос. Картофельная шелуха стала нормальным блюдом. Надо было во что бы то ни стало разорвать страшное кольцо. Надо было освободиться от железных объятий русского медведя. В борьбе на жизнь и смерть надо было уничтожить хоть одного врага. Судьба послала им поддержку, которой они предусмотрительно воспользовались.