мундире. Вот то, относительно чего мы желали бы выслушать ваши объяснения, прежде чем восстановить отношения, которые мы можем иметь с вами.
— Я пришел сюда с намерением говорить дружески. Но я вижу, что здесь я только подсудимый. Больше того, вы имеете полную возможность говорить все, что вам вздумается, в то время как мне Милюков не дал этой возможности своим заявлением, что все, мною сказанное, будет завтра же напечатано в газетах. Я не могу вам сделать в этих условиях доверительные изъявления, которые бы опровергли вздор, болтовню и сплетни, которым вы, господа, поверили в кредит. Например, я видел Распутина несколько лет тому назад и в обстоятельствах совсем других, чем вы думаете. В действительности, и в этом есть истина, я был кандидатом Императора, которого я ныне знаю близко и которого я люблю. Но я не буду настаивать на этой особенной точке зрения на мое назначение…
— Прежде всего мы должны отсечь вопрос о наших взаимоотношениях, — заговорил в свою очередь Шульгин. — Все мы вас обвиняем. Я обвинял вас публично, и я почитаю моим долгом повторить вам мои обвинения. Я предупреждаю, что вам придется пережить несколько неприятных минут. Мы не знаем больше, что о вас думать. Есть ли вы мученик и пришли ли вы туда с желанием сделать что-то, тогда как в этой среде ничего нельзя сделать? Есть ли вы честолюбец, которого прельстил блестящий пост? И вы соблазнились, не скрывая от себя, что вы ничего не можете сделать? Вы видите, в какое положение вы себя поставили. Были люди, которые вас любили, очень вас ценили… А сейчас?! Вы пали очень низко… Вы удалили от вас единственных людей, которые вас могли бы поддержать там. Этот разговор, который мы имеем сегодня, мы должны были бы иметь перед тем, как вы приняли власть. Поэтому совершенно понятно, что Милюков считает невозможным хранить секрет этого заседания. Завтра, когда узнают, что мы имели с вами разговор, могут заподозрить нас, что мы имеем с вами тайное соглашение. Вам это нисколько не поможет, а нам повредит, как погубило вас. Если мы не достигнем сегодня никакого результата, я готов допустить возможность, чтобы ничего не разглашать. Можно будет сказать: «Говорили, но не нашли базы для соглашения». Но если мы придем к чему-либо по тем или иным пунктам, то будем вынуждены сообщить публике те основания, которые легли в основу нашего соглашения.
Речь Шульгина подлила масла в огонь. Она показала Протопопову, что люди, с которыми он пришел беседовать, ни на какие соглашение не пойдут. Он ясно увидел лежащую между ними и им пропасть. Он понял, что «друзья» считают его чуть ли не подлецом, общение с которым марает их в общественном смысле. Раздраженный, едва сдерживая себя, чтобы не закричать так же, как Милюков, он ответил с негодованием и возмущением:
— Если здесь говорят, что я более неуважаем, я отвечу вне этого дома, лицом к лицу, с пистолетом в руках. Что касается общественного мнения, в глазах которого я якобы низко пал, то я имею возможность быть точно осведомленным относительно такового. Много несчастных и бедняков приходили ко мне со своими нуждами, просьбами и тревогами, и никто не возвращался без того, чтобы не быть утешенным и облегченным. Я знаю оценку этой публики; она совсем другая, чем та, которую я нахожу здесь… Я исполняю волю Императора. Я всегда исповедовал монархические убеждения. Вы хотите насильственных потрясений; вы хотите изменения режима. Вы этого не достигнете. А я, служа моему Царю, сделаю немного-понемногу хоть что-нибудь.
— Сегодня положение таково, господин министр, — ехидно заметил депутат Стемпковский, — что, выражаясь точно, сделать «что-нибудь» — это очень мало и плохо, это хуже, чем ничего.
— Я буду делать то, что смогу сделать…
— Я извиняюсь перед моими товарищами прежде всего в том, что я говорил в повышенном тоне, — заявил Милюков. — Это был крик сердца. Это будет в последний раз. Я сознаюсь, что мои отношения с Протопоповым стали наиболее дружескими во время нашей поездки по Европе. Ничто мне тогда не позволяло думать, что Протопопов будет действовать так, как он действует ныне. Теперь время изменилось. Чувства ни при чем. Мы здесь не друзья, а политические враги…
Вы сказали, что вы монархист. В каком смысле вы монархист? Являетесь ли вы поклонником абсолютной монархии или вы стоите за конституционный образ правления? Если вы монархист в этом последнем смысле, то зачем вы нам заявляете о своих монархических чувствах? Вот на этот вопрос я желал бы получить ответ.
— Да, я всегда был монархистом. Теперь же, когда я лично узнал Государя, я его полюбил еще больше. Я не знаю почему, но Государь также относится ко мне с любовью, и я этим горжусь, — с сильным возбуждением произнес Протопопов.
— Не волнуйтесь, господин Протопопов, — с язвительной насмешкой отозвался граф Капнист. — Не объясняйтесь в любви, здесь ведь нет «обожаемого» монарха…
Капнист самодовольно рассмеялся. Красивое лицо Протопопова горело от волнения. Он находился теперь в том состоянии, когда его не пугали и не тревожили больше нападки врагов. Оне ему были безразличны. Он сам готов был нападать. Он почувствовал, что ему незачем давать ответы этим людям. Но, поддаваясь чувству, крикнул, пылая:
— Вам хорошо это говорить. Вы сидите спокойно в кресле, а я нахожусь в положении человека, которого травят. О, между нами огромная разница. Вы — граф, вы, господин Капнист, имеете огромное состояние, вы имеете огромные связи. В то время как вы ни в чем не нуждались, я начал свои первые шаги бедным студентом. Я давал уроки по 50 копеек. Я ничего не имею и теперь, кроме поддержки моего Императора. Но с этой поддержкой я буду идти до конца, какое бы ни было ваше отношение ко мне…
— Я еще не кончил, — с холодным самодовольствием сказал опять Милюков, видя волнение своего политического врага. — Мы подошли к моменту, когда терпение страны исчерпано окончательно. Надо принять срочно экстраординарные меры, чтобы успокоить народ…
— Надо создать министерство доверия при вашем благосклонном участии, — с горькой насмешкой отпарировал Протопопов. — Вы напрасно оперируете мнением страны, голосом народа. Вы мнение страны не знаете и собственное настроение выдаете за голос народа…
— Невозможно жить больше в атмосфере гнетущих недоразумений, вызванных вашим назначением, господин Протопопов.
— Протопопов сказал нам, что он монархист, и заявил о своей любви к Царю. Но выше Царя есть Родина. Если Царь ошибается, если он идет дорогой, которая может быть опасной для Отечества, долг монархиста, любящего Царя, — указать ему на ошибки. Господин Протопопов, выполнили ли вы свой долг? — спросил Шингарев. — Мы этого не знаем, но по тому, как вы действуете, и после вашей декларации, которую мы выслушали, — в этом можно сомневаться…
— Протопопов утверждает, что он не знает, кому он мог бы передать портфель министра, — сразу запальчиво, с высокой ноты, точно в присутствии глухих людей, громко заговорил кругленький, невысокого роста, краснощекий и благообразный Иван Николаевич Ефремов. — Это не имеет значения. Какой бы ни пришел новый человек, дело не двинется. Он ничего не сможет сделать в правительстве, которое правит без программы и без поддержки нации. Положение настолько тяжелое, что его невозможно изменить простой заменой министров. Нужна не перемена министров, которую мы наблюдаем теперь довольно часто, — нужна перемена правительственной системы…
Родзянко слушал спокойно, как нападали на несчастного министра думские тузы, одобрительно улыбался, покачивая крупной головой в знак согласия и был доволен. Наконец, он произнес почти торжественно свое собственное мнение:
— Последние слова Ивана Николаевича содержат глубокую истину. Я совершенно согласен, что надо менять режим. Я вам могу подтвердить, господин Протопопов, что то, что вы здесь сейчас услышали, — это есть единогласное мнение всех членов Думы. Вы не найдете ни одного, который бы думал иначе.
Протопопов хотел коснуться еще некоторых вопросов. Он вынул из портфеля бумаги и стал объяснять положение продовольственного вопроса. К нему подошел граф Капнист и тоном человека, который убеждает, призывает к благоразумию, а в то же время почти требует, сказал:
— Господин Протопопов, подайте в отставку…
Милюков с места крикнул: «Вы ведете Россию к разрушению и гибели. Уходите»… Еще чей-то голос сказал насмешливо: «Господин Протопопов, идите лучше спать»… Послышались шуточки и насмешки. Кровь ударила в голову Протопопову. Как будто публично били его по щекам. Под гул голосов он крикнул в каком-то истерическом трансе:
— Меня поддержит земство. Земство пойдет со мной…
— Никто вас не поддержит. Напрасные иллюзии и бесплодные надежды. Не пойдет за вами земство, — гудели голоса насмешливо. — За поддержкой советуем идти в «мистический кружок», к Гришеньке, к Андроникову и к Бадмаеву. Спросите совета у Аннушки…
Протопопов встал, сделал общий поклон и повернулся уходить.
— На прощанье я могу вам подать докторский совет: идите ложитесь спать, вы нуждаетесь в отдыхе, — сказал Шингарев.
На дворе стояла черная осенняя ночь. С моря дул холодный ветер, моросил мелкий дождь, скрипели и шумели печально деревья. Пустынные, мокрые улицы тонули во мгле. И такая же мутная печаль и тоска были на душе у человека, дерзнувшего пойти против течения во имя своего Царя.
В конце декабря 1916 года в одной из зал Таврического дворца происходило заседание Особого совещания Государственной думы. Председательствовал Гучков. На заседании рассматривались вопросы о снабжении армии. По этой причине присутствовал военный министр генерал Беляев. Для него это была миссия трудная и весьма неприятная. Он находился как бы в стане врагов. Государственная дума неизменно и неустанно штурмовала самодержавие и правительство. Депутаты играли в политику с таким же энтузиазмом и самозабвением, как дети играют в любимую игру. Почти на каждом заседании с чьих-либо уст срывались слова, напоенные желчью, ненавистью и негодованием. Думали и верили, что, разваливая камни под троном, они служат русскому народу.