Родзянко остановился около одного из кричащих воззваний и прочитал:
«Совет рабочих депутатов, заседающий в Государственной думе, ставит своей основной задачей организацию народных сил и борьбу за окончательное упрочение политической свободы и народного правления в России.
Совет назначил районных комиссаров для установления народной власти в районах Петрограда.
Приглашаем все население столицы немедленно сплотиться вокруг Совета, образовать местные комитеты в районах и взять в свои руки управление всеми местными делами».
Содержание ударило обухом. Родзянко налился кровью.
— Да что же это такое? — завопил он вне себя, обращаясь к членам Временного комитета Государственной думы, созданного в качестве первого революционного правительства. — Кто власть — мы или они?..
— Народ — власть, — дерзко, ехидно и наставительно сказал Керенский.
— А что же мы? — спросил опешивший Родзянко. — Что же мы? — повторил он уже раздраженно.
— Мы тоже власть, если народ нас признает за таковую и если мы оправдаем доверие революции. То, что вы возбуждаете подобные вопросы, показывает, что вы еще не уяснили смысла, сущности и размера происходящих событий. Сейчас опасно раздражать народ и идти против его воли.
— Но народ, наполняющий этот дворец, уже выявил к нам свое доверие. Он приветствует нас, а не самочинный Совет. Никто не посмеет сказать, что Дума была не с народом… Всякое двоевластие может оказаться гибельным как сейчас, так и впоследствии…
— Я не советую вам употреблять слова, оскорбительные для воли народа. Совет образовался точно так же, как образовался Комитет Государственной думы. Все старое рухнуло, и на развалинах появляется новое, выдвинутое из недр народа. Увы, господин Родзянко, должен вас огорчить: Дума так же рухнула, как и все прочие царские установления.
— Скажите, а вы не состоите в Совете? — вдруг неожиданно спросил Родзянко, осененный какой-то мыслью.
— Да, я избран товарищем председателя.
— Вы что же, как двуликий Янус, решили ехать на двух лошадках?
— Я вам не позволяю говорить со мною в таком тоне и делать подобные догадки, — высокомерно и холодно ответил Керенский.
К сердцу Родзянки, к сердцу старого барина, подкатила волна горячего страстного негодования. Ему хотелось крикнуть, оборвать «мальчишку», затопать ногами, поставить его на место, но он сдержался. Звание председателя Думы и почтенная старость не позволили ему вступить в пререкание с «щелкопером и свистуном». Он почитал спор с ним ниже своего достоинства. Всякий раз, когда на трибуне появлялся Керенский, он вспоминал ядовитую фразу Пуришкевича. «Этот молодой республиканец с блуждающим взглядом, кажется, онанист, может быть, морфинист, во всяком случае, несомненный хлыст, истерик и лезет в дамки».
Оставшись с друзьями, Родзянко излил свои подозрения, догадки и душевную тревогу. Как ревнивый муж, обостренным чутьем он угадывал за спиной Думы таинственную работу, какие-то шашни, какие-то неуловимые влияния. Он чувствовал, что соперник бесцеремоннее, напористее и наглее, что для него все средства хороши, что он ближе и понятнее плебсу с его анархической душой и ненавистью к барам.
— Кругом низкая ложь, фальшивые слова и приветствия, не имеющие никакой цены. Сегодня они тысячами валят сюда, чтобы заявить о своих чувствах готовности отдать себя в распоряжение Думы и поддержать ее в борьбе с правительством, а завтра они пошлют нас всех к черту и пойдут за теми, кто им пообещает грабеж, насилие, кисельные реки и всякую чепуху.
— Об этом ныне поздно говорить, Михаил Владимирович, — спокойно и увесисто сказал Милюков. — Что сделано, то сделано. Надо смотреть вперед. Пока еще нет ничего страшного в том, что появился Совет рабочих депутатов. В 1905 году он тоже был. Все это неизбежно поначалу. С Советом надо войти в контакт, договориться и сделать так, чтобы возможно меньше было трений, пока не окрепнет правительство.
— Павел Николаевич, вы, как всегда, все основываете на рассуждениях вашего отличного разума, а я сейчас угадываю грядущее чутьем, чувством. И оно мне подсказывает, что мы в плену у неведомой нам враждебной стихии. Нас обойдут, обманут и предадут. Вот чего я боюсь…
Последующие события скоро подтвердили догадки Родзянки. В тот же день вечером ему принесли первый номер газеты «Известия», выпущенной Советом рабочих депутатов. Редактором газеты значился таинственный Нахамкес, которого он никогда не видел, но имя которого уже слышал; оно не внушало ему приятных чувств. Каждая статья кричала, вопила, звала к борьбе, звала к поддержке Совета как единственной законной народной власти. Каждая строчка была напитана ядом. Но что больше всего поразило Родзянко — это большевистский «манифест». Он несколько раз перечитал его, и все страшнее и тяжелее ему становилось.
«Немедленная и неотложная задача Временного революционного правительства, — говорилось в „манифесте“, — войти в сношение с пролетариатом воюющих стран для революционной борьбы народов всех стран против своих угнетателей и поработителей, против царских правительств и капиталистических клик и для немедленного прекращение кровавой человеческой бойни, которая навязана порабощенным народам»…
«Манифест», как красная тряпка перед разъяренным быком, вызывал у Родзянки ожесточенные мысли и чувства. С острой ненавистью смотрел он на красные строчки и распалялся духом, и кипело у него возмущенное сердце. Как смели эти безымянные, никому не ведомые люди, только что вынырнувшие из подполья, назвать свое гнусное, дезертирское писание манифестом? Как смели они провозглашать идеи антинациональные, пораженческие и преступные? Как смели они вносить анархию в умы, и без того расстроенные смутой, в атмосферу напряженную?..
Он кипел от негодования, а внутренний холодный голос, как бы насмехаясь над его чувствами, говорил ему: «Что, брат, не нравится? Не любишь эти песни? Ничего не поделаешь. Назвался груздем, полезай в кузов. Слушай, что они говорят, и внимай. Они других песен петь не умеют, они других слов не знают. Им чужды национальные интересы, они не связаны никакими традициями, никакой мистикой и поэзией. Они шпана — каторжная, кандальная шпана, которая теперь желает командовать. Они „Боже, Царя храни“ петь не станут; над двуглавым орлом умиляться не будут. Им подсунут Интернационал, где для них есть слова более понятные: „Мы свой, мы новый мир построим. Кто был ничем, тот станет всем“»…
Следующий день явно обозначил поворот к обрыву. «Шпана» работала вовсю, машина гудела на полном ходу, неслась на всех парусах. Везде: на улицах, на площадях, в общественных местах, в театрах, в синема и в очередях — шли митинги, разглагольствования, произносились речи, шла агитация. Ораторы взбирались на перевернутые трамваи, на выступы фонарей, на столы, на памятники и заливались соловьями. Повсюду на стенах пестрели афиши, плакаты и листовки.
И все слова сказанные, и все слова написанные были Родзянке одинаково ненавистны, чужды и враждебны. Холодея от страшных мыслей, сознавая полное бессилие изменить ход событий, чувствуя себя в положении человека, оказавшегося среди огромного пожарища, он проходил по залам, где бесчинствовала чернь, и думал неотвязную думу о том, что произошло нечто непоправимое, огромное, роковое и что это «нечто» связано с его именем, с его участием.
Самое страшное к Родзянке пришло позже. Среди толчеи, хаоса, столпотворения Вавилонского к нему подошел болезненно-бледный, высокий депутат Савич и, вручая листовку, сказал: «Полюбуйтесь. Свеженькое»… Родзянко начал читать, но прочитанное скользило, не давалось и уходило, не доходя до сознания. Получались отдельные слова, но общий смысл был в тумане. Душевное состояние его было так потрясено, так нарушено, что мозг как бы отупел. В его руках был знаменитый «Приказ № 1».
«1 марта 1917 года
По гарнизону Петроградского округа всем солдатам гвардии, армии, артиллерии и флота для немедленного и точного исполнения, а рабочим Петрограда для сведения.
Совет Рабочих и Солдатских Депутатов постановил:
1) Во всех ротах, батальонах, полках, парках, батареях, эскадронах и отдельных службах разного рода военных управлений и на судах военного флота немедленно выбрать комитеты из выборных представителей от нижних чинов вышеуказанных воинских частей.
2) Во всех воинских частях, которые еще не выбрали своих представителей в Совет Рабочих Депутатов, избрать по одному представителю от рот, которым и явиться с письменными удостоверениями в здание Государственной думы к 10 часам утра 2-го сего марта.
3) Во всех своих политических выступлениях воинская часть подчиняется Совету Рабочих и Солдатских Депутатов и своим комитетам.
4) Приказы военной комиссии Государственной думы следует исполнять только в тех случаях, когда они не противоречат приказам и постановлениям Совета Рабочих и Солдатских Депутатов.
5) Всякого рода оружие, как то: винтовки, пулеметы, бронированные автомобили и прочее — должны находиться в распоряжении и под контролем ротных и баталионных комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам даже по их требованиям.
6) В строю и при отправлении служебных обязанностей солдаты должны соблюдать строжайшую воинскую дисциплину, но вне службы и строя, в своей политической, общегражданской и частной жизни солдаты ни в чем не могут быть умалены в тех правах, коими пользуются все граждане. В частности, вставание во фронт и обязательное отдание чести вне службы отменяется.
7) Равным образом отменяется титулование офицеров: ваше превосходительство, благородие и т. п. и заменяется обращением: господин генерал, господин полковник и т. д.
Грубое обращение с солдатами всяких воинских чинов и, в частности, обращение к ним на „ты“ воспрещается, и о всяком нарушении сего, равно как и о всех недоразумениях между офицерами и солдатами последние обязаны доводить до сведение ротных комитетов».
— Что же это такое? — растерянно произнес Родзянко. — Ведь это же моральный развал, подрыв дисциплины, натравливание против офицеров. Это самая большая услуга немцам. Как же можно воевать при подобных условиях?..