Приливы и отливы следовали в болезни. Когда после припадка мальчик, медленно набираясь сил, розовел, оживлялся и весело играл, сердце матери ликовало; пасхальным звоном раздавался для нее тогда звонкий смех сына. В душе воскресала надежда. Умиленная и радостная, сияя от счастья, она говорила близким: «Господь услышал меня. Он сжалился надо мною».
Но радость скоро сменялась печалью. Страшная болезнь набрасывалась снова. Наступали дни тревоги, наступали минуты беспросветного, мучительного, долгого отчаяния. Только мать, только любящая беспредельно, до самозабвения, мать может понять и перечувствовать ту невыносимую боль, которую чувствовала Царица.
В одну из жутких, страшных минут к постели умирающего мальчика князь Путятин привел «старца» Григория Распутина, человека с горящим взглядом ветхозаветного пророка.
«Верь в силу моей молитвы, — сказал необыкновенный сибирский крестьянин. — Верь в могущество моего заступничества перед Богом, и твой сын будет жить».
Царица содрогнулась. Надломленная долгой борьбой, доведенная до предела наивысших страданий, она почувствовала трепет в душе, точно обожгло огнем. Ее поразил громовым образом этот человек с непонятной, загадочной силой. Давно уже ее душа влеклась к таинственному и непостижимому. И вот перед ней стоял «Божий старец», который властно сказал: «Верь! Верь в чудо!..» И она поверила.
Распутин был высок ростом. Вид имел типично мужицкий. Одет был в просторную белую рубаху навыпуск, пояс терялся в складках; черные штаны были вправлены в высокие сапоги. Длинные монашеские волосы с неровным пробором посредине мягко падали на плечи и сливались с растрепанной густой черной бородой. На исхудалом бледном лице выделялся крупный нос и глубоко сидящие, острые, пронизывающие, серовато-зеленые глаза. В этих лихорадочных глазах был весь фокус и вся таинственная сила этого человека. В минуты напряжения они как будто излучали магический, мерцающий свет.
Царица поверила в силу Распутина; поверила безоглядно, не оставляя для себя никаких сомнений. Не раз она собственными глазами видела чудо. Видела, как под таинственным, напряженным взглядом «старца» кровотечение останавливалось, болезнь как бы переламывалась и мальчик поправлялся. Видела и еще большее чудо.
Однажды, это было в октябре 1912 года в Спале, Цесаревич тяжко заболел. Врачи потеряли всякую надежду его спасти; с минуты на минуту ожидали рокового конца. Распутин находился в Сибири, за несколько тысяч верст. Тут же ожидал прибывший для доклада Государю министр иностранных дел С. Д. Сазонов. Во дворце была напряженная, какая-то странная, притаившаяся тишина.
Сазонов сидел задумчиво в кресле. Он был человек либерального образа мыслей. Обычный тепло-прохладный интеллигент со скепсисом. В Распутина не верил, над «чудесами» смеялся; почитал их выдумкой или простой случайностью. Сейчас он думал о том, какие последствия повлечет за собою смерть Наследника, в чем он не сомневался.
Внезапно дверь в зал раскрылась. Вошла Императрица. На ней не было лица. Белая как полотно, с обрезавшимися глазами, она еле держалась на ногах. Но взгляд у нее был радостный, на губах светилась легкая улыбка.
— Врачи не констатируют у наследника никакого улучшения, но я больше не тревожусь, — сказала она Сазонову. — Я только что получила от отца Григория вот эту телеграмму.
Сазонов, находившийся в атмосфере общей тревоги, взволнованно взял из рук Государыни тонкий синий почтовый бланк. На нем было написано:
«Бог увидел Твои слезы и услышал Твои молитвы. Не печалься — Твой сын останется в живых».
Утром весь дворец говорил о чуде. Температура у Наследника пала, кровотечение остановилось и болезнь пошла на убыль. Сазонов разводил руками, подергивал плечами и искренно удивлялся происшедшему. За завтраком он сказал профессору Федорову: «Это невероятно; это совершенно непостижимо и необъяснимо; это какое-то чудо, факт которого нельзя оспаривать».
Так судьба связала Распутина с царским дворцом. Постепенно росло его влияние. Распутин был предан престолу, обладал здоровым практическим смыслом; советы подавал дельные и умные. И если его слушались иногда, в этом ничего не было предосудительного. Государь мог слушать чьи угодно советы и дорожить мнением каждого верноподданного, если это мнение было разумным и полезным. Однако участие Распутина в жизни дворца было роковым для престижа династии.
Вокруг Распутина роем кружились авантюристы, темные финансовые дельцы, сексуальные, эротические психопатки и разные пресмыкающиеся твари. Через Распутина добивались министерских постов честолюбивые карьеристы с невзыскательной, гуттаперчевой совестью. При содействии Григория ловкие дельцы устраивали свои темные дела. Его все больше и больше втягивали в пьяные оргии. «Святой старец» скоро стал притчей во языцех. Во время пьянства он вел себя непристойно, безобразничал, нередко похвалялся своей близостью к Царю и Царице. Это раздражало общество и оскорбляло национальную гордость. Распутин познал силу над людьми, власть денег, власть плоти, сладость греха.
Борясь за жизнь сына, Царица неминуемо и неизбежно должна была бороться за Распутина. В том положении, в каком находился вопрос лечения, у нее не было выхода. Какая мать согласилась бы сознательно принести своего ребенка в жертву политическим или общественным соображениям? И разве не естественно было то, что она хваталась за последнюю слабую соломинку, за призрачную надежду, в которую она поверила?
Как всякая другая женщина, Царица одинаково больно переживала свои страдания, печаль, тревогу и тоску, ее сердце было изранено. Она постоянно чувствовала душевный гнет. Это было выше сил человеческих. В сорок два года она была больной, разбитой женщиной с седеющими волосами. Но она боролась.
Александра Феодоровна обладала сильной мужской волей. Чем больше жизнь ставила перед ней препятствий, тем больше она сопротивлялась. Она не останавливалась перед преградами, не отступала перед врагами и не предавалась малодушию. За свою правду она боролась исступленно, до полного напряжения сил. Для нее не было и не могло быть таких жертв, которые бы она не принесла во имя любви к мужу, к сыну и к России. Свое здоровье, покой и все свои силы, физические и нравственные, она бросала не жалея, не считая и даже не думая, что их когда-то может не хватить. Любовь повелевала ею; любовь и жалость были для нее движущей силой, которая восполняла недостаток сил физических и которая как бы гальванизировала эти силы, когда они были на исходе или когда их уже больше не было.
Увлеченная борьбой, Александра Феодоровна шла вперед, как исступленная слепая. Она уже не замечала, кто враг и кто друг. В ожесточении отбрасывала от подножия трона даже таких верноподданных, которые горячо любили Царя, желали блага России и не помышляли ни о каких конституционных изменениях. Врагом был всякий, кто восставал против Распутина или неодобрительно о нем отзывался. Несчастная женщина была в том нравственном и психическом состоянии, когда уже не могла остановиться, оглядеться и трезвыми глазами посмотреть вокруг. Она ни одного мгновения не сомневалась в своей правоте.
Пропасть между троном и обществом катастрофически увеличивалась, расширялась и углублялась. Все меньше и меньше оставалось вокруг престола преданных людей. В стане врагов оказались даже члены династии. Для пропаганды политических врагов режима были открыты огромнейшие возможности. Они их использовали умело, искусно, с выдающейся энергией. Душой Царицы овладели мрачные тени. Повсюду чудились враги и недруги. Она замкнулась в себе, прекратились балы, вечера, торжественные приемы, парадные обеды. Александровский дворец, как монастырь, погрузился в созерцательное, молчаливое и грустное одиночество.
Тучи сгущались, тяжелели, срывались порывы ветра. Наконец грянул гром. В ночь на 16 декабря во дворце князя Юсупова был убит Григорий Распутин и труп его брошен в реку. Убийство совершили ближайшие родственники Царя: двоюродный брат Великий князь Дмитрий Павлович и прекрасный Феликс Юсупов, женатый на племяннице, княжне Ирине Александровне. Помогал им обоим член Государственной думы В. М. Пуришкевич.
Весть об «исчезновении Гришки» распространилась в Петрограде с быстротой молнии. Сенсация была огромная. Газеты, соперничая друг с другом, стремились поднести читателю самый сногсшибательный полицейский материал, Надо было использовать необыкновенный случай. Чего только не писали в эти дни проворные борзописцы! Фантазия работала с необыкновенным подъемом. Печальные были стыдливо прятались в потоках небылиц. Общество было в восторге. На лицах сияло радостное возбуждение. Знакомые и незнакомые обсуждали событие, и все говорили, облегченно вздыхая: «Слава богу!»
— Messieurs les assassins, je vous salue[4]! — сказал на другой день Великий князь Николай Михайлович, войдя в комнату Дмитрия Павловича, где находился и встревоженный Феликс Юсупов. — Ценю ваш благородный порыв. Вы избавили Россию от грязной гадины. Вы расчистили воздух. Кошмар кончился, а то и я на старости лет попал бы в убийцы, хотя и питал всегда глубочайшее отвращение к убийству ближнего и ко всякой смертной казни. Но то, что вы сделали, есть только полумера. Надо обязательно покончить с Александрой Феодоровной и с Протопоповым. Вы видите, у меня мелькают замыслы новых убийств…
А в это время в Александровском дворце одинокая Царица металась, как безумная. Горе ее было безгранично, отчаяние беспредельно. Она почти находилась в состоянии невменяемости. Рухнула ее последняя, единственная надежда. Никто уже теперь не сможет облегчить страдание ее мальчика, не сможет спасти его. В безумии сидит она в своей комнате. Ей слышится как будто шепот, последнее страшное предсказание Григория:
«Я знаю, меня не любят; а за меня и тебя не любят. Они ищут моей головы. Горе, горе, матушка Царица. Не пройдет и шести недель после моей смерти, как обрушатся на бедную Россию бедствия и дитяти будет угрожать большая опасность. Гибель вижу… гибель неминучую…»