— …Ваше Величество, продовольственный вопрос в столице находится не в блестящем состоянии. Для успокоения людей их надо прежде всего накормить. Я прошу вашего соизволения дать мне право потребовать от соответствующих министров скорейшего подвоза продовольствия. Я докладываю об этом, памятуя сентябрь 1914 года, когда мои жалобы на отсутствие снарядов вызвали неудовольствие даже в Ставке. Я прошу ваших полномочий в отношении министров: внутренних дел, земледелия, промышленности и путей сообщения.
— Пожалуйста, передайте генералу Алексееву, чтобы он телеграфировал председателю Совета министров, чтобы все требования генерала Иванова всеми министрами исполнялись беспрекословно, — ответил Царь, протягивая руку. — До свидания, вероятно, в Царском Селе увидимся.
— Ваше Величество, позвольте напомнить относительно реформ…
— Да, да. Мне только что напоминал об этом генерал Алексеев, — как-то нетерпеливо заметил Царь. По лицу его скользнула тень неудовольствия, горечи и скорби. Капля по капле падали на его сердце разочарование и тоска смертельная. В эти дни он увидел рассеявшимися свои иллюзии, полностью убедился, что болезнь проникла и в ту воинскую среду, на здоровую национальную крепость которой он надеялся и во что верил слепо и беспредельно. «Один против всех», — все чаще и чаще думал он. Вечером кто-то «услужливо» прислал старую статью профессора Петра Струве. Крепкими, густыми красными линиями были подчеркнуты ударные места: «…Обратитесь против истинного врага страны!.. Этот враг — самодержавие и самодержавники!.. Все равно, кто он, надменный деспот или презренный трус… Царь Николай стал открыто врагом и палачом народа… Кто внутренний враг? Все население или упрямый Царь и его клевреты? Вся Россия или помазанник церкви, жалкий человек?»…
Душа надрывалась от нестерпимой боли… Он, готовый отдать жизнь свою за Россию, стал внутренним врагом, палачом, убийцей… Как жутко и жестоко обернулась жизнь! Ощеренный, оскаленный звериный призрак апокалипсического зверя восстал из бездны против него. Как бешеная слюна, летели повсюду броски лжи, клеветы и злословия. Не на кого надеяться. Только на Бога… А разве Его не распяли люди, для которых Он принес мир, любовь и благость? Ему предстал Христос, благословляющий детей, проповедующий заповеди блаженства, исцеляющий слепых и прокаженных и в заключение влекомый на казнь, как преступник… Шел четвертый час ночи, а он еще не ложился спать. Тупая, ноющая боль в левом боку сосала гнетуще, как будто сжимал кто-то сердце…
В 9 часов вечера 27 февраля генерал Алексеев вызвал к аппарату Юза начальника штаба Северного фронта генерала Данилова, того самого, который так критически относился к Государю и не любил его, затаив личную обиду после раскассировки бывшего штаба Великого князя Николая Николаевича, когда генерал Данилов должен был покинуть свой пост.
— Юрий Никифорович, Государь Император повелел: генерал-адъютанта Иванова назначить главнокомандующим Петроградским военным округом; в его распоряжение возможно скорей отправить от войск Северного фронта в Петроград два кавалерийских полка, по возможности из находящихся в резерве 15-й дивизии, два пехотных полка из самых прочных, надежных, одну пулеметную команду Кольта для Георгиевского батальона, который едет из Ставки. Нужно назначить прочных генералов, так как, по-видимому, генерал Хабалов растерялся, и в распоряжение генерала Иванова нужно дать надежных, распорядительных и смелых помощников… Обстоятельства требуют скорого прибытия войск… Такой же силы наряд последует с Западного фронта, о чем я буду говорить с генералом Квецинским…
Прошло пять дней от начала бунта, как Ставка, выполняя волю Царя, наконец, сделала распоряжение о посылке войск для восстановления порядка. Петроград уже был во власти бунтовщиков. Бесславно закончило свое существование правительство; запасные полки перешли на сторону революции; мятежная Дума создала Временный комитет — бледное подобие власти; в Таврическом дворце водворился совет рабочих и солдатских депутатов. Можно было бы вспомнить некогда сказанные слова: «Промедление смерти безвозвратной подобно». Можно было бы вспомнить русскую былину о витязе на распутье.
Роковая обреченность возникла и расплылась темной тучей над Русской землей. Пелена легла на очи, перестали слышать уши, погасло сознание. «Когда Бог захочет наказать — Он отнимает разум». Можно было видеть, предвидеть, предугадать, что бунт закончится катаклизмом. Уже гудели подземные гулы, уже сотрясалась земля. Но русский народ был слеп, был отравлен наркозом. Его, как самоубийцу, влекла бездна. И может быть, только один Царь понимал, какая опасность угрожает России.
О событиях в столице войска на фронте ничего не знали. Эхо докатилось до них позже, когда уже все было кончено. Но внутри страны кто-то заботливо и предусмотрительно разбрасывал листовки, «просвещал светом революции», звал на «последний и решительный бой» и возвещал торжественно о наступлении «зари новых дней». Семена разложения, покорности и непротивления были брошены и в души тех, кто, казалось, должен был быть застрахован от всяких соблазнов.
Георгиевский батальон, назначенный в распоряжение генерала Иванова, представлял из себя крепкую часть. Так думал Алексеев, так мог думать каждый военный, потому что белый крестик говорил о воинской доблести, о верности, о чести. Батальон был составлен из лучших солдат. Командовал им тяжко искалеченный генерал Пожарский. Славой венчанные были и все офицеры.
Вечером генерал Пожарский сообщил офицерам о возложенной на батальон задаче. Он отдал все распоряжения касательно выступления. Как старый военный, он все предусмотрел, на все обратил внимание. И все это было хорошо. Но, покончив с приказаниями, генерал пустился в политические рассуждения, дал оценку происходящим событиям, смутно высказал свое мнение: «должно признаться и нельзя не сознаться» и заключил свою речь словами: «В Петербурге я не отдам приказа стрелять в народ, хотя бы этого потребовал генерал Иванов».
Это были новые слова; страшные слова в устах генерала, георгиевского кавалера, начальника части. Произошла перемена в душе, необъяснимая и непонятная в нормальных условиях. Или слова «за веру, Царя и Отечество» были для него всегда пустыми, или произошел перелом под воздействием внушений и пропаганды, более сильных, чем верноподданнические чувства.
— Ваше превосходительство, тогда зачем же мы поедем? — спросил высокий красавец-капитан. — В этом случае нам останется только побрататься с восставшими и присоединиться к ним.
— Я об этом не говорил. Не ваше дело входить в обсуждение моих действий…
— Ваше превосходительство, я присягал так же, как и вы; целовал крест, Евангелие и полотнище нашего боевого знамени. Я так же, как и вы, ношу мундир Его Величества. Я не был клятвопреступником и не желаю быть изменником. Я поступлю так же, как и вы.
— То есть…
— Я не исполню вашего приказа и, если будет надо, буду стрелять…
Генерал Иванов выехал из Могилева в один час дня 28 февраля. Георгиевский батальон — его опора и надежда — уехал раньше; старик должен был его нагнать в пути. К моменту отъезда он заботливо собрал все сведения о положении в столице; они были ужасными. В его распоряжение назначалось восемь полков; сборный пункт в окрестностях Петрограда. План будущих действий исчерпывался словами: «Приеду, увижу, а там что Бог даст». В этих словах звучало что-то суворовское, но сам Иванов, к несчастью, не был Суворовым. Все последующие действия можно было бы охарактеризовать словами: «горьким смехом моим посмеюсь». Действительно, старик толок воду в ступе. Он не понимал существа происходящих событий; о социальных учениях, взрывающих и потрясающих основы, он не имел ровно никакого представления. Его основная мысль: усмирить мятеж без драки, без огня и кровопролития — была наивна и нелепа, как затеи ребенка. Это была главнейшая ошибка, превратившая «поход на Петроград» в пустое болтание по железным дорогам. Не поняв психологически того, что происходило в столице, он не мог принять единственно нужного и целесообразного решения. Очень скоро движение, на которое возлагалось столько надежд, превратилось в трагикомедию.
В 7 часов вечера Иванов прибыл в Витебск. Здесь он нагнал эшелон с георгиевцами. Отсюда двинулись вместе. Старик заснул сном праведника. Бессонная предыдущая ночь утомила его; не так уж велики стариковские силы в 67 лет. Спал как убитый. Проснулся в 7 часов утра. Поезд стоял, похрипывая под парами. На дворе было еще серо.
— Где мы находимся? — спросил он у денщика.
— На станции Дно, ваше высокопревосходительство.
— Как, за 12 часов проехали только двести верст вместо пятисот?
Денщик ничего не ответил. Иванов никого не распек; удовлетворился сомнительными объяснениями. Мысль о том, что их могли умышленно задерживать в пути, ему не пришла в голову. О молниеносности движения он вообще не думал.
— Что же мы стоим? — спросил он, напившись чаю. — Прикажите железнодорожникам двигаться дальше, — сказал он адъютанту.
В это время ему доложили о приходе поезда, в котором было много пьяных, буйствующих солдат.
— Задержать выступление, — приказал он решительно.
— Надо навести порядок. Как можно оставить дебоширов продолжать свой бесчинственный путь…
Главнокомандующий как будто обрадовался, что нашлось живое дело. Тут же на платформе начал чинить «суд и расправу», забыв, что для этого существует военно-полевой суд. «Расправа» была своеобразная: пьяных и дерзивших ему наглецов он ставил на колени. Считал это «отеческим воздействием». Это было смешно и не очень серьезно. Пьяные хулиганили, окружавшие смеялись во все горло. «Потеха да и только», — шумели в вагонах. «Это какой-то балаган, — возмущались между собой офицеры. — Что он, выжил из ума? Происходит черт знает что, а он занимается детской забавой…»
Три раза генерал Иванов останавливался в пути для подобной же операции. Сорок солдат, потерявших облик человеческий и угрожавших оружием, были им арестованы. В 6 часов вечера Георгиевский батальон прибыл на станцию Вырица, в непосредственной близости от Царского Села. Здесь он получил сведения, что в Царском неспокойно, что Тарутинский полк выгружается на станции Александровской. Генерал Иванов решил немедленно п