Как немного времени занимают величественные и прекрасные дела, подумал я. Вот, к слову, природа папоротника… Но пуститься в размышления о природе папортника мне помешала Вера.
Она с укором в глазах возникла передо мной.
– Как тебя зовут? – громко спросила она. Сама пьяным-пьяна, пьянёхонька.
– Юлий, – ответил я. – Кай Юлий Теотокопулос.
– Я знаю Юлия Цезаря и Юлия Шнейдермана, но он уехал, – прошептала она. – Ты врёшь.
– Нет, – заверил я её. – Какой мне смысл врать?
– Мы сегодня с тобой такое видели… – вопросительно пробормотала она. – Мы должны выпить. Ты со мной выпьешь? Юлий, ты должен выпить со мной. Я правильно произнесла твоё имя?
– Не знаю. Видишь ли, вино мешает мне быть пьяным, – сказал я и задвинул локтем стакан за спину. – У нас разные судьбы.
Она сосредоточенно посмотрела на меня и вдруг расхохоталась:
– Ты буддист, – протискивая слова в смех, произнесла она.
– Нет, – заявил я. – Не буддист. Я путешественник. Путешественник бредёт в края родные. Путешественник у стен. Открыть ворота! – Я приподнялся, но она меня удержала.
– Ну, немного, – попросила она.
– Что немного?
– Выпьем немного, – старательно выговорила она и устало закрыла глаза. – Нам с тобой надо. Мне одной – ух, как не хочется. Мой приятель, тот о душевности говорит… а я выпью душевно.
– Валяй. Согласен, – сказал я басом. – Вот должен друг прийти! Гасите все огни – во мраке мы душевней.
– Это кто? – спросила она.
– Я.
– Не врёшь? Только честно!
– Нет.
– Всё равно врёшь.
– Все врут, – сказал сидевший в кресле, – без зазрения совести.
Веру позвала Наталья, и она оставила меня. А сидевший в кресле зевнул, почесал грудь и спросил:
– Вы тоже?
– ?
– Я говорю, вас тоже пригласили сюда?
– Я – самозванец.
– Ну, это вы бросьте. Тоже самозванец нашёлся! Вы бы мне сказали лучше, молодой человек, случалось ли вам когда-нибудь убивать. А? Согласитесь – вопросец? Да? Не шарахайтесь, считайте, что я – доктор. Ведь когда нас спрашивает доктор, мы чувствуем себя относительно спокойно. Знаете, мне теперь будущее представляется царством белых халатов, грандиозным государством с гимном Гиппократа. Вообще-то, я вижу, вам наплевать на будущее. Скажите тогда, который час? И этого не можете? Нет, не увиливайте от ответа. Скажите, приходилось ли вам когда-нибудь убивать?
Я ответил, что приходилось. Человек в кресле посмотрел на меня с недоверием.
– Я имею в виду настоящее убийство. Не фигуральное, а буквальное. Со всеми атрибутами, мотивами, последствиями и уж непременно с угрызениями совести, словом, со всем тем, что составляет вторую часть отечественных романов. Золотой век литературы… Богатыри, не мы!
– Да, – согласился я. – В духе лучших традиций.
– Вот-вот, – проговорил он задумчиво. – Чисто национальное убийство. С томиком Соловьёва в руке, и так, – оживился он, – чтобы поток горячей крови заливал титульный лист. Кажется, на просвещённом Западе выпускают издания величиной с почтовую марку – этак, сто тысяч страниц с почтовую марку. Для удобства. Вот весь «золотой век» в этой марке – на грудь и обагрить кинжал. Но, – предупредительно поднял он руку, – если у вас что-нибудь из сибирской жизни, знаете ли… страсти от чернозёма, таёжные тайны… не стоит и начинать. А зачем вы стакан прячете? Да ещё пустой. Скучно, скучно живёте, молодой человек! И вы тоже, – добавил он, обращаясь к чернобородому.
– Тоже, тоже, – как эхо повторил чернобородый, насаживая на большой палец пробку от шампанского. – И вы тоже.
– Гольской, вам не говорили, что вы осёл? – вежливо спросил мой собеседник.
– Представьте себе, нет, – ответил чернобородый, постукивая пробкой по столу.
– Ну и напрасно.
– Поговорить захотелось? – осведомился Гольской.
– Не с вашим кувшинным рылом…
– Верно, – согласился Гольской. – Ваше кувшинное рыло не для разговоров.
– Я понимаю, – сказал человек из кресла. – Вы – умный, находчивый человек. Москва славится умными, находчивыми людьми, я понимаю, что у вас всё от Бога. Вы – христианин, вот вам и даётся то, что мне с моим кувшинным рылом…
– А я не удивляюсь, – оборвал его Гольской и бросил вишню в рот.
Сбоку визгливый голос выкрикнул:
– Не сдавайся русопятам, дядя Лёва!
– Не удивляет, – наставительно продолжал чернобородый.
– Громче, громче, – потребовали с разных сторон.
Гольской развёл руками:
– Надо быть полностью глухим к тому, что происходит сейчас у нас, чтобы просить, как вы говорите, «погромче».
– Вот я и глухой, я как раз тот самый глухой, – прищуря глаз, заметил дядя Лёва из кресла. – Будьте добры, для меня, если можно, погромче.
– Ну что ж… – блеснул глазами Гольской. – Можно, конечно, и погромче, для глухих.
– Да, да, проявите христианское милосердие! – воскликнул дядя Лёва.
– Я перекурила… – сказала рядом девушка на коленях. – Меня тошнит. Я обсадилась… Держи меня крепче, – обратилась она к юноше в очках и неловко сползла на ковёр, прикрывая боком дырку. – Не трогайте меня, – попросила она шёпотом, – мне щекотно. Убери руки, – сказала. – Перестань меня щекотать и побрейся. У тебя лицо заросло мехом. Отстаньте… отстаньте… – девушка перевернулась на ковре лицом книзу. «Она руку залежит, – подумал я. – Надо руку вытащить».
– …и потому милосердие очень часто понимают как конфеты, – закончил какую-то мысль Гольской. – Забывая, что милосердие – это меч, меч, меч! Не ваша в том вина, вина России в том, что…
– А евреи? – перебивая его, радостно закричал дядя Лёва. – А евреи, выходит по-вашему, не виноваты?
Гольской закусил губу, сорвал пробку с пальца и швырнул её под стол.
– Ну, Иеремия, что же ты? – ехидно спросил дядя Лёва – как одиноко сидит город…
В довершение всего со стола исчезла бутылка коньяка. «Кто-то спёр, – догадался я. – Под шумок. Нужно исправлять положение. Мосты разведены, не выбраться. Занесла меня нелёгкая», – подумал я. И, точно угадывая моё затруднение, дядя Лёва, в покое оставляя Гольского, спросил:
– Кто коньяк увёл? Митенька, прохвост, твоих рук дело!
– Сейчас, дядя Лёва, один момент, – отозвался визгливый голос. – Минуточку.
76
А дальше продолжалось в том же духе, не считая того, что при ближайшем рассмотрении дядя Лёва оказался тех же лет, что и я, а Митеньке, который подошёл к лампе с пустой бутылкой в руках, на вид было все шестьдесят. Кроме того, в разговоре с дядей Лёвой (он выбрался в конце концов из кресла) я узнал, что Митенька и автор нашумевшей лет пять назад книги о судьбах русского искусства – одно и то же лицо. Хорошая была книга… Я читал её. Мне кто-то (не Рудольф ли?) подарил. Больше всего в книге понравились русские стихи Рильке.
А потом? Я увидел, что ко мне направляется женщина с бутылкой шампанского. На указательном пальце её громоздился безобразный серебряный перстень, с ногтя сползала частично красная, частично чёрная краска. Женщина съязвила по поводу Гольского и спросила о моём отношении к чему-то, что она назвала духовным возрождением. Я ответил, что я идеалист, но на сегодняшний день мне приходится наблюдать в известном смысле крушение идеалов. Женщина сочувственно причмокнула губами и вслух пожалела меня, заметив, между прочим, что и она идеалистка. «Вы очаровательны, – напоследок сказала она. – Вы не представляете, как вы очаровательны…»
У порога я хватился папирос. Пришлось вернуться к подоконнику, где они лежали.
Понемногу светало. Из «Кронверка» выходили серьезные халдеи со свёртками. Дамы в кримпленовых платьях, поддёргивая юбки, весело соскакивали с тротуара на мокрую мостовую, таксисты шарахались в стороны, бросая свои машины под дома. Дамы смеялись.
Официанты расходились молча, сосредоточенно. Дамы хохотали и обнимали худых капитанов. Капитаны покрикивали на таксистов, но машины упорно не останавливались, и капитаны срывали фуражки с голов, открывая седые головы. Дамы срывали парики. Официанты пробирались к мосту Строителей. Все пробирались к мостам.
Таксисты, те просто летели к мостам, глубоко виляя, если кто бросался им наперерез. Одну машину так повело, что прямиком вынесло на длинную гряду вскрытого асфальта, выползавшую издалека по проспекту Добролюбова. Добрую сотню метров её било днищем о корявые, стоявшие стоймя пласты, кидало из стороны в сторону, выбивая из открытых булыжников белые бенгальские искры. Серафим на булавке был сосредоточен, как официант после ночной смены. Он тоже летел к мостам. Но у него были иные представления о мостах.
Сколько их!.. И все перстами в небо тычут. На каждом углу. И там и сям. И поутру то розовеют, то угрожающе золотом горят, то сыростью на закате наливаются – в купоросных одеяниях, в наростах патины, под снегом – город ангелов медноголовых.
Какое чувство разбудить мне в груди? Ну-ка, сын полковника, подумай… Радость ли, горесть ли? Может быть, вот так поднять палец к низкому небу, застыть, а потом сыростью налиться к закату, набрякнуть водой, зимой, снегом и сгнить? Но ведь ты к этому тянулся, к этому, и хватит ли такта сказать, что снова не то и это не нужно?
– Почему он такой дурак, почему? – простонала жалобно девушка на ковре. – Дайте воды…
– Почему? – переспросил дядя Лёва, присаживаясь на корточки перед девушкой. – Бог лесу не сравнял, а тут люди. – И присвистнул.
– Почему он такой дурак? – застонала опять девушка и перевернулась на спину.
– Прекрати истерировать, – глухо произнёс юноша в очках. – Доиграешься.
– И ты дурак, – простонала девушка, глядя вверх, в лицо юноши, безумными белыми глазами.
– Я говорю, что сейчас приведу тебя в чувство, – сказал юноша.
– Он меня приведёт в чувство! – закричала девушка. – Ты бы побрился сначала. Мехом зарос! Побрейте его! – выкрикнула девушка. – Я не могу!
– Здравствуйте, – громко сказал кто-то, кого я не знал.
– А, Майкл… – отозвался юноша. – Давно не было видно.