выступила мелкая россыпь пота. – Порой может не уследить… Издержки великих идей не менее велики. Надо быть милосердней, надо понимать… В чём их вина? В том, что они рыцари, защищают отвлечённую идею будущего? В том, что они пришли ко мне на помощь и отвели кровавую руку обезумевшего отца? В том, что они спасли вашего покорного слугу?.. Нет, они знают, что делают. Ничто человеческое им не чуждо, как не чужд оказался им я. Кстати сказать, известно ли вам, как трудно сейчас заполучить хорошего специалиста? На фоне общего упадка нравственности, профанации высоких устремлений, иные люди, скажу без лишней скромности, люди широкого кругозора и подлинных знаний не могут исчезнуть бесследно. Необходимость в них более чем велика, их ценят. И взамен… эти люди обретают единственное в своём роде чувство причастности, всеобщей ответственности, они перестают быть изгоями, с ними великодушно делятся бременем! И что по сравнению с ощущением этого сладостного бремени – любовь! Ничто, пушинка, бесполезный розовый завиток. Вот так, молодые люди… Любовь, любовь!
А вы, Ермаков, страдаете из-за жены. Строите из себя неутешного рогоносца. Противно и смешно. Но ведь и к женщинам вы относитесь от начала и до конца фальшиво. Отстоя довольно далеко от ваших гетеросексуальных мучений, позволю себе утверждать, что вы возводите их на мраморные пьедесталы, а затем почём зря сами карабкаетесь туда, и как следствие – переломы, сотрясения, летальные исходы.
– Полно, Костя, – прервал его Ермаков. – То, что ты сволочь, ни у кого не вызывает сомнений. Но пора расходиться. У меня раскалывается голова.
– Не у одного вас, – сказал я. – У меня тоже. Голова у идеалистов – самое слабое место.
– Вы, наверное, поэт, – энергично задвигал ноздрями Ермаков.
– Все мы поэты, – облизнул губы Костя. – Я, например, снова пережил свою любовь, далёкие баснословные времена индивидуализма.
– Слушай, Костя! – обратился к нему Ермаков. – Я бы попросил тебя не раскрывать рта. Можешь не оправдываться. Можешь оставить свои намёки при себе. Твоя цена давным-давно всем известна. Заткнись!
81
– Похоже, что я лишний, – сказал я. – Кажется, так?
– Хватит! Уйдём отсюда! Я не могу этого слышать.
– Нам некуда уходить. Скоро рассвет, дурное время.
– Я не хочу!
– Недавно ты говорил обратное, – Герцог обернулся ко мне, пожевал губами и сказал с горечью: – Кто помнит заурядного Франциска Роберта? Кто помнит его переломанные кости? Я? Но я – не в счёт… далёкие другие времена, в памяти для них не осталось места…
И я тоже на заре туманной юности неоднократно спрашивал, я спрашивал, ну разве Он просто ждёт нас, чтобы обласкать за прилежное поведение и наказать за шалости? Куда ни взгляни, видишь одно – как ночами в сиротстве, лицом в подушках, лицом в камнях, в траве, в песке, в дереве, под открытым небом стоя, лицом к звезде, в любви и в ненависти постоянной тоской томятся… нет, я не спрашивал – плачет ли Он, тоскует ли Он по нам, и какая разница между нашей короткой жизнью и его вечностью? Нет, должен ведь и Он тосковать по нам, должны быть и у него ночи, когда без нас сиротой себя ощущает! Знаешь!.. не давало мне покоя в ту пору одно событие, измучило оно меня бессловесной, что ли, мукой неосуществлённого – урок одиночества, конечно, прежде всего, точнее одиночество, какого я ещё не встречал. Диву даюсь, как смог я вообще привыкнуть и забыть.
Говорилось – шёл день к исходу. Видимо, так, я не ошибаюсь. И ученики брели по дороге. Смеркалось быстро, дорога ещё не успела остыть. В душах учеников росло смятение по мере того, как наступала с востока ночная мгла, но не только от тьмы смущались они и жались друг к другу – причиной была весть, которую они услышали в городе. Собственно, весть была радостной – свидетельствовала стража, разные лица, что в гробу Его не оказалось. Ползли противоречивые слухи, наполнялись вымыслами, предположениями, покуда, отяжелев, не превращались в обыкновенные неповоротливые измышления страха. Ученики молчали. Солнце уже село…
А потом они увидели, как рядом с ними идёт их Учитель. Молча идёт, будто и в его душе таилось некое вечернее сомнение… Сомнение ли? Нет… кончился день, как окончились другие дни, не особо отличные от этого. Песок и камыши на дороге не остыли, уставшие ступни неуверенно ступали, привычно находя опору…
Я очень хорошо представляю себе – вот так идти…