(«и пиша долго ночи»[287]). Но даже тогда уже в начале боя неравенство сил сказалось бы и вынудило русское командование не контратаковать неприятеля, а отойти под защиту крепостных стен. 1500 воинов, с нашей точки зрения, – государев двор, часть собранного под его знаменами войска. Напомним, что даже у Шемяки двор насчитывал не менее 500 человек[288]. Городовые дети боярские участвовали в походах и сражениях, но дворовыми служилыми людьми не считались, являясь, собственно, кадровым резервом для княжеского двора-дружины[289].
Суздальская битва произошла у Спасо-Ефимьевского монастыря на берегу реки Нерли. Вероятно, как и в Белёвском сражении, превосходство было на стороне русских войск – поначалу им удалось потеснить противника. Отряды «царевичей» Мамутяка и Якуба, сыновей Улуг-Мухаммеда, стали отступать. Но, вероятно, бегство врага было ложным – чтобы заманить русских под удар засадников. Эта хитрость вполне удалась. В московском войске произошел полный разлад: одни воины «погнаша по них» (ордынцев. – В. В.), другие – «сами побегоша», третьи – «начата уже избитых татар грабити»[290]. В этот момент противник и ударил по начавшим преследование и потерявшим строй полкам великого князя. То, что произошло далее, нельзя назвать иначе как военной катастрофой или полным разгромом великокняжеской рати. В битве русские потеряли почти весь командный состав: Иван Андреевич Можайский и Василий Ярославич Серпуховский были ранены и бежали с остатками своих войск. Под Иваном Можайским убили коня; князя спасло то, что нашелся другой скакун, на котором он смог уйти с поля боя[291]. А вот сам Василий II, по сообщениям московских летописцев, сражавшийся мужественно и получивший несколько ран, вместе с Михаилом Андреевичем Верейским попал в плен к Мамутяку и его брату. Впрочем, о героизме великого князя, как уже было сказано, мы знаем только со слов весьма благосклонных к нему московских летописцев. Даже биограф Василия II Н. С. Борисов высказал сомнение в их достоверности, полагая, что рассказ о подвигах своего государя должен был «хоть как-то скрасить тягостное впечатление от поражения»[292]. Во всяком случае, о страданиях великого князя от полученных ранений в источниках ничего не говорится.
Рис. 22. Битва под Суздалем. 1445 г. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.
Рис. 23. Пленение Василия II в битве под Суздалем. Миниатюра из «Истории о Казанском царстве». ОР РГБ. Ф. 173. № 98. Л. 22
Ордынцы Мамутяка потеряли в Суздальском сражении около 500 человек – седьмую часть своего войска. Но боеспособности оно не утратило. Ведь татарским воинам посчастливилось одолеть армию великого князя, а самого его пленить.
После столь крупной победы торжествующие татары ворвались в Суздаль и три дня грабили его. Все это время пленный великий князь содержался в также захваченном врагом Спасо-Ефимьевском монастыре. Там с него сняли нательные кресты, которые победители отослали в Москву матери и жене Василия Васильевича – зримое свидетельство их триумфа. Повез горестные трофеи татарин Ачисан[293], доставивший их прямо в Москву. Полученное известие повергло в ужас не только Софью Витовтовну и Марью Ярославну, но и весь город. Надо думать, вручение крестов пленного государя произошло публично и скрыть случившуюся катастрофу было невозможно… Как отметил еще Николай Михайлович Карамзин, «Москва видала ее правителей и в злосчастии и в бегстве, но никогда не видала в плену»[294]. Теперь же эта беда случилась…
После трехдневной передышки, оставив опустошенный Суздаль, татары двинулись на Владимир, перейдя через Клязьму. Однако местные жители успели подготовиться к обороне, и враги не рискнули осаждать город, ограничившись грабежом предместий. Затем Мамутяк и Якуб вернулись в Муром, а оттуда ушли к отцу, в Нижний Новгород, уводя с собой и пленного великого князя[295].
Несчастья того страшного года усугубились большим пожаром в Москве, произошедшим 14 июля 1445 года, когда рассыпались пеплом не только деревянные дома и строения, но и, по свидетельству летописца, «церкви каменные распадошася, и стены градные каменные падоша во многих местах»[296]. Погибли тогда в огне и задохнулись около 1500 человек[297]. Перепуганные княгини Софья Витовтовна и Мария Ярославна с детьми и ближними боярами бежали в Ростов. Покинули город и другие знатные люди.
Столица выгорела через неделю после злосчастной Суздальской битвы. Большое количество жертв пожара объясняется тем, что в Москве скопилось значительное число беженцев, укрывшихся за крепкими стенами от вражеского нашествия. В этой непростой обстановке мог случиться и едва не случился настоящий бунт. Городским властям пришлось использовать силу, чтобы прекратить панику и волнения[298].
Тем временем, взяв с собой плененных князей – Василия Васильевича и Михаила Белозерского, хан перебрался в город Курмыш (25 августа 1445 года)[299]. Эта русская крепость, возведенная на границе Нижегородской земли, была выбрана Улуг-Мухаммедом новой временной столицей[300]. На Руси тем временем произошли важные изменения. После пленения Василия II старшим в роду московских князей стал Дмитрий Юрьевич Шемяка – именно он, несомненно, планировал занять Москву, приняв власть в государстве. К нему в Углич из Курмыша был направлен ханский посол Бегич[301]. Татарского вельможу встретили с великими почестями. Похоже, они с князем смогли обо всем договориться. Обратно с Бегичем в Курмыш отправился доверенный человек Шемяки, дьяк Федор Дубенский. Но неподалеку от Мурома Бегича убили по приказу местного воеводы Василия Ивановича Оболенского. Понимая, что одолеть сильный татарский отряд, сопровождавший послов, не выйдет, князь использовал хитроумный ход – отправил в лагерь Бегича много хмельного меда. После этого муромлянам оставалось лишь выкрасть татарского вельможу и утопить его в Оке. Дубенский уцелел и потом спокойно служил уже Василию II. Из-за этого Н. С. Борисов предположил, что он, подкупленный москвичами, стал соучастником похитителей[302]. В расправе с Бегичем потом обвинили именно Шемяку. Так оперативно устранили угрозу союза Дмитрия Юрьевича и Улуг-Мухаммеда.
Но еще до этого факт переговоров Шемяки с посланцем хана не мог не встревожить сторонников плененного Василия Васильевича, которые предприняли дерзкую попытку вызволить своего государя. Ей руководил литовский пан Юшко Драница осенью 1445 года. Во главе собранного им отряда он отправился к Курмышу вызволять великого князя, но опоздал – Улуг-Мухаммед уже отпустил пленника[303]. Дранице осталось лишь, плача, припасть к ногам Василия Васильевича и предложить тому вернуться на его кораблях (прибывший отряд размещался на речных судах). Но освобожденный великий князь отказался – «не восхоте, поиде конми к Мурому»[304]. По-видимому, татары, сопровождавшие его на Русь для принятия оговоренной дани, не хотели выпускать московского государя из зоны контроля.
На изменение ситуации в ставке Улуг-Мухаммеда, несомненно, повлияла полученная Василием II информация о начавшихся переговорах хана с Шемякой. Опасность побудила пленного московского государя стать максимально сговорчивым. В итоге великий князь смог договориться с Улуг-Мухаммедом и за значительный выкуп получил свободу и дозволение вернуться на Русь. Сопровождали его 500 ордынцев, приставленных для надзора за князем, часто нарушавшим свои обязательства.
Точная сумма отпускной платы неизвестна и в ряде летописей не называется. В них уклончиво говорится: «дати ему с себе окуп, сколько может»[305]. В других указаны 200 тысяч рублей [306]. Но эти данные явно нереальны, так как собрать в те годы такую сумму было просто невозможно. Большее доверие вызывают сведения псковских летописей, в которых сообщается: «и князь великии Василеи Васильевич выиде из Орды на окуп в рождественное говение, посулив на собе окупа от злата и сребра и от портища всякого и от коней и от доспехов пол 30 тысящ»[307], то есть 25 тысяч рублей. Но и это неслыханная сумма. Впрочем, она, по-видимому, достоверна. Эти сведения подтверждает интересное сообщение В. Н. Татищева, работавшего с источниками, не дошедшими до наших дней, и сохранившего, пусть даже и несколько искаженно, содержавшуюся в них информацию. Историк сообщает, что во время обыска, проведенного по приказу Дмитрия Шемяки в палатах схваченного Василия II, было найдено «обязательство выплатить Улуг-Мухаммеду 5 тысяч рублей и ежегодной дани по два рубля “со 100 голов”»[308]. Недавно уникальную информацию Татищева проанализировал Н. С. Борисов, пришедший к выводу, что она вполне достоверна[309]. В таком случае достаточно вероятна достоверность данных именно Псковских летописей, в которых говорится о 25 тысячном выкупе – 5 тысяч за освобождение из плена самого великого князя, а 20 тысяч – репарационная дань с 1 миллиона человек, которые жили тогда на землях, подвластных московскому государю (указание на выплату 2 рублей